ебенком; все ожидали,
что он на другой же день умрет, но этого не случилось: Паша жил. В
продолжение всего своего младенчества он почти не давал голоса и только,
бывало, покряхтит, когда захочет есть. Ходить он начал на третьем году и еще
позднее того заговорил. Мать с восторгом рассказывала, что Паша с
превосходным характером; и действительно, ребенок был необыкновенно тих,
послушен и до невероятности добр: сын ключницы, ровесник Павла, приходивший
в горницу играть с барчонком, обыкновенно выпивал у него чай, обирал все
игрушки и даже не считал за грех дать ему при случае туза; Павел не сердился
за это, но сносил все молча и никогда не жаловался. Другие дворовые люди
были тоже очень довольны барчонком, потому что он никогда на них не
ябедничал, и они обыкновенно делали при нем все, что им вздумается. Павел
никогда не резвился и не бегал, а сидел больше в детской на лежанке,
поджавши ноги. Любимым его занятием было вырезывать из бумаги людей с
какими-то необыкновенно узкими талиями и раскрашивать их красками; целые дни
он играл ими, как в куклы, водил их по лежанке, сажал, заставлял друг другу
кланяться и все что-то нашептывал. Собой был Паша очень нехорош и страшно
неопрятен. Нанковые казакинчики, в которые его одевали, были вечно
перепачканы; сапоги свои он обыкновенно стаптывал и очень скоро изнашивал;
последнего обстоятельства даже невозможно и объяснить, потому что Паша, как
я и прежде сказал, все почти сидел. Ребенок, кажется, сознавал, что он
нехорош собою, потому что очень не любил, когда приезжали гости, особливо
нарядные, которые часто привозили с собою прехорошеньких детей и говорили с
ними по-французски; ему было очень совестно сидеть при них в гостиной; он
прятал свои руки и ноги, или, лучше сказать, весь старался спрятаться в
угол, в котором обыкновенно усаживался. Ему казалось, что все смотрят на
него с пренебрежением и сожалением; его никто никогда, кроме матери, не
ласкал; молодые барыни никогда не подзывали его для поцелуя и для
разговоров, как это бывает с хорошенькими детьми; в его старообразном лице
было действительно что-то отталкивающее.
Василия Петровича отдали под суд, и с этого времени к ним решительно
перестали ездить гости. Паша этому душевно радовался и с тех пор почти
никого не видал, кроме отца и матери. Для образования его был нанят
семинарист. Перепетуя Петровна пришла в отчаяние и чуть не поссорилась с
сестрою, доказывая ей, что семинаристы ничему не научат, потому что они без
всякого обращения. Однажды (Павлу минуло в это время двенадцать лет) к
Бешметевым приехал какой-то дальний родственник из Петербурга. Видно, этот
господин был не кое-кто, потому что хозяева безмерно ему обрадовались,
приняли с каким-то подобострастием и беспрестанно называли его: ваше
превосходительство.
- Что это, Василий, твой сын, что ли? - спросил генерал за столом,
взглянув на Павла.
- Сын, ваше превосходительство, - отвечал Василий Петрович.
- Чему ты, милый мой, учишься? - сказал генерал, обращаясь к ребенку.
- Мы еще многому-то, по слабости здоровья, не начинали учить; теперь
иногда семинарист ходит, - отвечала мать.
Генерал покачал головой.
- Да что же такое тут здоровье-то? За что же вы ребенка-то губите,
оставляя его в невежестве? - У Павла навернулись на
что он на другой же день умрет, но этого не случилось: Паша жил. В
продолжение всего своего младенчества он почти не давал голоса и только,
бывало, покряхтит, когда захочет есть. Ходить он начал на третьем году и еще
позднее того заговорил. Мать с восторгом рассказывала, что Паша с
превосходным характером; и действительно, ребенок был необыкновенно тих,
послушен и до невероятности добр: сын ключницы, ровесник Павла, приходивший
в горницу играть с барчонком, обыкновенно выпивал у него чай, обирал все
игрушки и даже не считал за грех дать ему при случае туза; Павел не сердился
за это, но сносил все молча и никогда не жаловался. Другие дворовые люди
были тоже очень довольны барчонком, потому что он никогда на них не
ябедничал, и они обыкновенно делали при нем все, что им вздумается. Павел
никогда не резвился и не бегал, а сидел больше в детской на лежанке,
поджавши ноги. Любимым его занятием было вырезывать из бумаги людей с
какими-то необыкновенно узкими талиями и раскрашивать их красками; целые дни
он играл ими, как в куклы, водил их по лежанке, сажал, заставлял друг другу
кланяться и все что-то нашептывал. Собой был Паша очень нехорош и страшно
неопрятен. Нанковые казакинчики, в которые его одевали, были вечно
перепачканы; сапоги свои он обыкновенно стаптывал и очень скоро изнашивал;
последнего обстоятельства даже невозможно и объяснить, потому что Паша, как
я и прежде сказал, все почти сидел. Ребенок, кажется, сознавал, что он
нехорош собою, потому что очень не любил, когда приезжали гости, особливо
нарядные, которые часто привозили с собою прехорошеньких детей и говорили с
ними по-французски; ему было очень совестно сидеть при них в гостиной; он
прятал свои руки и ноги, или, лучше сказать, весь старался спрятаться в
угол, в котором обыкновенно усаживался. Ему казалось, что все смотрят на
него с пренебрежением и сожалением; его никто никогда, кроме матери, не
ласкал; молодые барыни никогда не подзывали его для поцелуя и для
разговоров, как это бывает с хорошенькими детьми; в его старообразном лице
было действительно что-то отталкивающее.
Василия Петровича отдали под суд, и с этого времени к ним решительно
перестали ездить гости. Паша этому душевно радовался и с тех пор почти
никого не видал, кроме отца и матери. Для образования его был нанят
семинарист. Перепетуя Петровна пришла в отчаяние и чуть не поссорилась с
сестрою, доказывая ей, что семинаристы ничему не научат, потому что они без
всякого обращения. Однажды (Павлу минуло в это время двенадцать лет) к
Бешметевым приехал какой-то дальний родственник из Петербурга. Видно, этот
господин был не кое-кто, потому что хозяева безмерно ему обрадовались,
приняли с каким-то подобострастием и беспрестанно называли его: ваше
превосходительство.
- Что это, Василий, твой сын, что ли? - спросил генерал за столом,
взглянув на Павла.
- Сын, ваше превосходительство, - отвечал Василий Петрович.
- Чему ты, милый мой, учишься? - сказал генерал, обращаясь к ребенку.
- Мы еще многому-то, по слабости здоровья, не начинали учить; теперь
иногда семинарист ходит, - отвечала мать.
Генерал покачал головой.
- Да что же такое тут здоровье-то? За что же вы ребенка-то губите,
оставляя его в невежестве? - У Павла навернулись на