ьич? После батюшки мне досталось одних маток две тысячи.
Павел с удивлением взглянул на зятя; Лизавета Васильевна только
улыбнулась: она, видно, привыкла к подобным эффектным выходкам своего
супруга.
- У тебя, Мишель, всегда есть привычка прибавлять по два нуля, -
заметила она ему.
- Вот прекрасно! Да ты-то почем знаешь? Когда ты приехала, я их давно
проиграл. Много, черт возьми, я в жизнь мою проиграл!
- А вчера много ли проиграл? - спросила Лизавета Васильевна.
Масуров очень сконфузился.
- Я вчера не проиграл, - отвечал он, запинаясь.
- Где же три-то тысячи?
Масуров покраснел и ничего не отвечал; он только мотал головой жене,
показывая глазами на брата, который сидел в задумчивости.
- Нечего кивать головой-то, - говорила Лизавета Васильевна, - при брате
я могу говорить все. Ну, скажи, Поль, хорошо ли это в один вечер проиграть
три тысячи рублей?
- Очень нехорошо! - начал Павел. - Женатому человеку не следует
рисковать не только тысячами, но даже рублями.
Говоря это, он, видимо, делал над собой большое усилие.
Михайло Николаич переминался.
- Не стыдно тебе? - сказала Лизавета Васильевна.
- Ну, душка, извини, - говорил Масуров, подходя к жене, - счастие
сначала ужас как везло, а под конец как будто бы какой черт ему нашептывал:
каждую карту брал, седая крыса. Ты не поверишь: в четверть часа очистил
всего, как липку; предлагал было на вексель: "Я вижу, говорит, вы человек
благородный".
- Это еще лучше! Сколько же ты по векселю-то проиграл?
- Ей-богу, душка, ни копеечки. Что я? Сумасшедший, что ли? Ты думаешь,
я не понимаю, - что братец не скажет! - я семейный человек, мне стыдно это
делать. Вот как три тысячи проиграл, так и не запираюсь: действительно
проиграл. Ну, прости меня, ангельчик мой Лиза, ей-богу, не стану больше в
карты играть: черт с ними! Они мне даже опротивели... Сегодня вспомнил
поутру, так даже тошнит.
- Немудрено после такого проигрыша, - заметил Павел.
- Ну, душка моя, - продолжал Масуров, ласкаясь к жене, - скажи,
простила меня? Дай ручку поцеловать!
Лизавета Васильевна, кажется, мало верила в раскаяние своего мужа.
- Пустой ты человек! - сказала она, отнимая у него свою руку.
- Лизочка, душка моя! Ну, дай хоть мизинчик поцеловать! Хочешь, я
встану на колени? - И он действительно встал перед женой на колени. - Павел
Васильич, попросите Лизу, чтобы она дала мне ручку.
Павел молчал; ему, видимо, неприятна была эта сцена. Лизавета
Васильевна глядела на мужа с чувством сожаления, очень похожим на презрение,
но подала ему руку, которую тот звонко поцеловал.
- Важно! Гуляй теперь: жена простила! - вскричал Масуров, поднявшись на
ноги и потирая руки. - Ну, теперь, душка, вели же нам подать хересок и
закусить... О милашка! Славная у меня, черт возьми, жена! - продолжал он,
глядя на уходящую Лизавету Васильевну. - Я ведь ее очень люблю, даже
побаиваюсь.
- Вам нужно поосторожнее издерживать деньги, - начал Павел, когда
сестра ушла, - вы небогатый и семейный человек.
- Да ведь, братец, я, ей-богу, даже очень скуп: спросите хоть жену;
вчера вот только, черт ее знает, как-то промахнулся. Впрочем, что ж такое? У
меня еще прекрасное состояние: в Орловской губернии полтораста отлично
устроенных душ, одни сады дают пять тысяч годово
Павел с удивлением взглянул на зятя; Лизавета Васильевна только
улыбнулась: она, видно, привыкла к подобным эффектным выходкам своего
супруга.
- У тебя, Мишель, всегда есть привычка прибавлять по два нуля, -
заметила она ему.
- Вот прекрасно! Да ты-то почем знаешь? Когда ты приехала, я их давно
проиграл. Много, черт возьми, я в жизнь мою проиграл!
- А вчера много ли проиграл? - спросила Лизавета Васильевна.
Масуров очень сконфузился.
- Я вчера не проиграл, - отвечал он, запинаясь.
- Где же три-то тысячи?
Масуров покраснел и ничего не отвечал; он только мотал головой жене,
показывая глазами на брата, который сидел в задумчивости.
- Нечего кивать головой-то, - говорила Лизавета Васильевна, - при брате
я могу говорить все. Ну, скажи, Поль, хорошо ли это в один вечер проиграть
три тысячи рублей?
- Очень нехорошо! - начал Павел. - Женатому человеку не следует
рисковать не только тысячами, но даже рублями.
Говоря это, он, видимо, делал над собой большое усилие.
Михайло Николаич переминался.
- Не стыдно тебе? - сказала Лизавета Васильевна.
- Ну, душка, извини, - говорил Масуров, подходя к жене, - счастие
сначала ужас как везло, а под конец как будто бы какой черт ему нашептывал:
каждую карту брал, седая крыса. Ты не поверишь: в четверть часа очистил
всего, как липку; предлагал было на вексель: "Я вижу, говорит, вы человек
благородный".
- Это еще лучше! Сколько же ты по векселю-то проиграл?
- Ей-богу, душка, ни копеечки. Что я? Сумасшедший, что ли? Ты думаешь,
я не понимаю, - что братец не скажет! - я семейный человек, мне стыдно это
делать. Вот как три тысячи проиграл, так и не запираюсь: действительно
проиграл. Ну, прости меня, ангельчик мой Лиза, ей-богу, не стану больше в
карты играть: черт с ними! Они мне даже опротивели... Сегодня вспомнил
поутру, так даже тошнит.
- Немудрено после такого проигрыша, - заметил Павел.
- Ну, душка моя, - продолжал Масуров, ласкаясь к жене, - скажи,
простила меня? Дай ручку поцеловать!
Лизавета Васильевна, кажется, мало верила в раскаяние своего мужа.
- Пустой ты человек! - сказала она, отнимая у него свою руку.
- Лизочка, душка моя! Ну, дай хоть мизинчик поцеловать! Хочешь, я
встану на колени? - И он действительно встал перед женой на колени. - Павел
Васильич, попросите Лизу, чтобы она дала мне ручку.
Павел молчал; ему, видимо, неприятна была эта сцена. Лизавета
Васильевна глядела на мужа с чувством сожаления, очень похожим на презрение,
но подала ему руку, которую тот звонко поцеловал.
- Важно! Гуляй теперь: жена простила! - вскричал Масуров, поднявшись на
ноги и потирая руки. - Ну, теперь, душка, вели же нам подать хересок и
закусить... О милашка! Славная у меня, черт возьми, жена! - продолжал он,
глядя на уходящую Лизавету Васильевну. - Я ведь ее очень люблю, даже
побаиваюсь.
- Вам нужно поосторожнее издерживать деньги, - начал Павел, когда
сестра ушла, - вы небогатый и семейный человек.
- Да ведь, братец, я, ей-богу, даже очень скуп: спросите хоть жену;
вчера вот только, черт ее знает, как-то промахнулся. Впрочем, что ж такое? У
меня еще прекрасное состояние: в Орловской губернии полтораста отлично
устроенных душ, одни сады дают пять тысяч годово