выдадут
дочку замуж, да и не думают - живи себе, как хотят.
- Кто говорит? - подхватила Перепетуя Петровна. - Конечно, человек
умный, понимает все. Ах, боже мой! На чем я остановилась? Памяти совсем нет.
- Ну уж извините, и я не помню, - отвечала Феоктиста Саввишна, - нынче
и я совсем растеряла соображение.
- Да вот, как Владимир Андреич ко мне приехал, сидим, разговариваем.
Юлия Владимировна тоже приехала; ну, этакая, знаете, почтительная на этот
раз, нечего сказать, очень довольна: целует руки, "тетенька, говорит,
поучаствуйте в нашей жизни; мы, говорит, люди молодые". И придумали мы,
сударыня ты моя, за ним послать экипаж - мою бричку, будто бы от меня.
Только что мы этак решили, я еще не успела хорошенько заснуть - тоска такая;
вдруг в полночь будят: что такое? Говорят, Константин приехал. Так и обмерла
заранее. Является, и - знаете нашу прислугу, никакой ведь не имеют
осторожности - с первого слова, ни с того ни с сего: "Павел Васильич
приказал долго жить, третьего дня изволили скончаться". Ох, господи боже
мой! Как сидела на постеле, так и упала, и только уж на другой день в
состоянии была расспросить хорошенько. Холера, говорят, в полторы сутки
свернула.
- Что мудреного? Что мудреного? У меня так четыре кухарки умерли. Как
найму, так и умрет - на пьяниц она как-то все больше нападала.
- Известное дело: что уж у пьяного взять, и распотеет, и холодного
напьется, и съест какую-нибудь дрянь. Всего вреднее грибы: я, признаться
сказать, до них большая охотница, а в холеру-таки не ела.
- А что, Перепетуя Петровна, вам, по расположению вашему, сказать мне
можно: правду ли говорят, что Павел Васильич испивал?
- Было, Феоктиста Саввишна, - отвечала со вздохом Перепетуя Петровна, -
и порядочно было, особенно под конец; в семейных неприятностях закатит за
галстук, да и пойдет, говорят, ее писать - такая и этакая, все отпоет: мало
ли что ему, может быть, известно было, чего мы и не знаем. От этого,
говорят, она его и оставила.
- Послушайте, Перепетуя Петровна, - перебила Феоктиста Саввишна, - они,
должно быть, давно этого ужасного порока придерживались. Помните, как вы мне
говорили еще задолго до свадьбы, что он уединение любит, я тогда, конечно,
говорить не хотела, а сама с собой подумала: пьет, думаю, и пьет, должно
быть запоем. У меня были этакие знакомые, на вид ничего, а пьют, и только
этак благородного общества чуждаются, да кой-что еще заводят; этого-то я
смертельно боялась: думаю, будет скоро и это - а убьет это Перепетую
Петровну.
- Нет, - возразила Перепетуя Петровна, - этого-то бы я уже никак не
допустила, сама бы своими руками расплескала рожу, хоть купчиха какая будь.
- Где, матушка, теперь Лизавета Васильевна?
- С мужем в деревне теперь живет; вы ведь, я думаю, слышали, им
наследство досталось. И какой, можно сказать, благородный человек Михайло
Николаич! Как только получил имение, тотчас же все на детей перевел;
конечно, Лиза настояла, но другой бы не послушался. Она-то, голубушка моя,
все хилеет, особенно после смерти брата.
- Как Павла-то Васильича имение теперь?
- Все жене отдал, еще при жизни сделал ей купчую. Владимир Андреич
приезжает ко мне благодарить, а я, признаться сказать, прямо выпечатала ему:
как бы, говорю, там ни понимали покойника, а он был добрый человек, дай
дочку замуж, да и не думают - живи себе, как хотят.
- Кто говорит? - подхватила Перепетуя Петровна. - Конечно, человек
умный, понимает все. Ах, боже мой! На чем я остановилась? Памяти совсем нет.
- Ну уж извините, и я не помню, - отвечала Феоктиста Саввишна, - нынче
и я совсем растеряла соображение.
- Да вот, как Владимир Андреич ко мне приехал, сидим, разговариваем.
Юлия Владимировна тоже приехала; ну, этакая, знаете, почтительная на этот
раз, нечего сказать, очень довольна: целует руки, "тетенька, говорит,
поучаствуйте в нашей жизни; мы, говорит, люди молодые". И придумали мы,
сударыня ты моя, за ним послать экипаж - мою бричку, будто бы от меня.
Только что мы этак решили, я еще не успела хорошенько заснуть - тоска такая;
вдруг в полночь будят: что такое? Говорят, Константин приехал. Так и обмерла
заранее. Является, и - знаете нашу прислугу, никакой ведь не имеют
осторожности - с первого слова, ни с того ни с сего: "Павел Васильич
приказал долго жить, третьего дня изволили скончаться". Ох, господи боже
мой! Как сидела на постеле, так и упала, и только уж на другой день в
состоянии была расспросить хорошенько. Холера, говорят, в полторы сутки
свернула.
- Что мудреного? Что мудреного? У меня так четыре кухарки умерли. Как
найму, так и умрет - на пьяниц она как-то все больше нападала.
- Известное дело: что уж у пьяного взять, и распотеет, и холодного
напьется, и съест какую-нибудь дрянь. Всего вреднее грибы: я, признаться
сказать, до них большая охотница, а в холеру-таки не ела.
- А что, Перепетуя Петровна, вам, по расположению вашему, сказать мне
можно: правду ли говорят, что Павел Васильич испивал?
- Было, Феоктиста Саввишна, - отвечала со вздохом Перепетуя Петровна, -
и порядочно было, особенно под конец; в семейных неприятностях закатит за
галстук, да и пойдет, говорят, ее писать - такая и этакая, все отпоет: мало
ли что ему, может быть, известно было, чего мы и не знаем. От этого,
говорят, она его и оставила.
- Послушайте, Перепетуя Петровна, - перебила Феоктиста Саввишна, - они,
должно быть, давно этого ужасного порока придерживались. Помните, как вы мне
говорили еще задолго до свадьбы, что он уединение любит, я тогда, конечно,
говорить не хотела, а сама с собой подумала: пьет, думаю, и пьет, должно
быть запоем. У меня были этакие знакомые, на вид ничего, а пьют, и только
этак благородного общества чуждаются, да кой-что еще заводят; этого-то я
смертельно боялась: думаю, будет скоро и это - а убьет это Перепетую
Петровну.
- Нет, - возразила Перепетуя Петровна, - этого-то бы я уже никак не
допустила, сама бы своими руками расплескала рожу, хоть купчиха какая будь.
- Где, матушка, теперь Лизавета Васильевна?
- С мужем в деревне теперь живет; вы ведь, я думаю, слышали, им
наследство досталось. И какой, можно сказать, благородный человек Михайло
Николаич! Как только получил имение, тотчас же все на детей перевел;
конечно, Лиза настояла, но другой бы не послушался. Она-то, голубушка моя,
все хилеет, особенно после смерти брата.
- Как Павла-то Васильича имение теперь?
- Все жене отдал, еще при жизни сделал ей купчую. Владимир Андреич
приезжает ко мне благодарить, а я, признаться сказать, прямо выпечатала ему:
как бы, говорю, там ни понимали покойника, а он был добрый человек, дай