по-прежнему сидели на диване, и по-прежнему Перепетуя
Петровна была в трауре. Обе они тождественно пополнели, и разговор был между
ними, как и прежде, на печальный лад.
- Легко сказать, - говорила Перепетуя Петровна, - в какие-нибудь три
года перенесла я три потери.
- И говорить ничего не могу и утешать не смею, - перебила Феоктиста
Саввишна, - одно только скажу: берегите себя. Что вы теперь остались?
Круглая, можно сказать, сирота, а я по себе знаю, что такое одиночество,
особенно для женщины, когда не видишь ни в ком опоры.
- Матушка моя, - возразила Перепетуя Петровна, - о прочих я не говорю:
старики уже были; все мы должны ожидать одного конца. Но Павел-то, голубчик
мой! Только бы, что называется, жить да радовать всех, только что в
возмужалость начал приходить...
При последних словах старуха зарыдала.
- Полноте, Перепетуя Петровна, успокойтесь, умоляю вас, не кладите вы
на себя руки, ведь это грех, - говорила Феоктиста Саввишна.
- Ох, господи боже мой! - отвечала Перепетуя Петровна. - Жила в
деревне, ничего того не знала, не ведала, слышу только, что была какая-то
история, что переехали в усадьбу, и больше ничего. И вы вот, Феоктиста
Саввишна, - бог с вами! - хоть бы строчку написали.
- Не говорите этого, Перепетуя Петровна, не претендуйте на меня, -
перебила Феоктиста Саввишна, - вы знаете, я думаю, мой характер, где не мое
дело, а особенно в семейных неприятностях, я никогда не вмешиваюсь; за это,
можно сказать, все меня здесь и любят, потому что болтовни-то от меня пустой
не слышат. Что я вам могла написать? Одно только огорчение доставить; так уж
извините, как вы там хотите понимайте меня, а мне ваше-то здоровье дорого не
меньше своего.
- Знаю, голубушка моя, все ваше расположение очень хорошо понимаю и
ценю; да вы ведь знаете мою родственную любовь: самой себя, кажется, для их
счастия не пожалела бы. Да вышло-то все не так, как не послушались старой
тетки-то. Недели через две уже узнала, что она из деревни-то от него уехала.
Что, думаю, мне делать? Однако написала к нему письмо, и письмо, знаете,
этакое строгое: "Сейчас, пишу, приезжай ко мне". Не тут-то было: ни сам не
едет, ни письма не шлет; я другое - и на это ничего; пишу в деревню к Лизе -
та отвечает, что тоже ничего не знает и сбирается сама к нему ехать. Я - в
город, к тому, к сему, вас тогда не было; никто ничего не знает. Вдруг,
говорят, Владимир Андреич приехал, а на другой день и сам явился... Я так и
обмерла: ну, сами посудите, каково было встретиться после этаких
происшествий. "Что такое, говорит, почтеннейшая Перепетуя Петровна,
ребятишки-то наши наделали?" - "Не знаю, говорю, батюшка, вам лучше должно
быть известно". - "Все, говорит, пустяки: вам бы, Перепетуя Петровна, по
родственному-то вашему расположению, тому и другому намылить голову, да еще
и поучить, как надобно жить в супружестве; свою-то я уж поучил и привез ее
теперь с собою, а со своим-то вы поуправьтесь, так дело и поправим. Мое,
говорит, при отъезде было первое и последнее слово: слушайтесь и уважайте
Перепетую Петровну". - "Нет, говорю, Владимир Андреич, я прежде и не это
сказала, да знаете, какую неприятность получила, так благодарю покорно!"
- Какой, можно сказать, - перебила Феоктиста Саввишна, - Владимир
Андреич примерный отец: из Петербурга прискакал. Нынче родители-то
Петровна была в трауре. Обе они тождественно пополнели, и разговор был между
ними, как и прежде, на печальный лад.
- Легко сказать, - говорила Перепетуя Петровна, - в какие-нибудь три
года перенесла я три потери.
- И говорить ничего не могу и утешать не смею, - перебила Феоктиста
Саввишна, - одно только скажу: берегите себя. Что вы теперь остались?
Круглая, можно сказать, сирота, а я по себе знаю, что такое одиночество,
особенно для женщины, когда не видишь ни в ком опоры.
- Матушка моя, - возразила Перепетуя Петровна, - о прочих я не говорю:
старики уже были; все мы должны ожидать одного конца. Но Павел-то, голубчик
мой! Только бы, что называется, жить да радовать всех, только что в
возмужалость начал приходить...
При последних словах старуха зарыдала.
- Полноте, Перепетуя Петровна, успокойтесь, умоляю вас, не кладите вы
на себя руки, ведь это грех, - говорила Феоктиста Саввишна.
- Ох, господи боже мой! - отвечала Перепетуя Петровна. - Жила в
деревне, ничего того не знала, не ведала, слышу только, что была какая-то
история, что переехали в усадьбу, и больше ничего. И вы вот, Феоктиста
Саввишна, - бог с вами! - хоть бы строчку написали.
- Не говорите этого, Перепетуя Петровна, не претендуйте на меня, -
перебила Феоктиста Саввишна, - вы знаете, я думаю, мой характер, где не мое
дело, а особенно в семейных неприятностях, я никогда не вмешиваюсь; за это,
можно сказать, все меня здесь и любят, потому что болтовни-то от меня пустой
не слышат. Что я вам могла написать? Одно только огорчение доставить; так уж
извините, как вы там хотите понимайте меня, а мне ваше-то здоровье дорого не
меньше своего.
- Знаю, голубушка моя, все ваше расположение очень хорошо понимаю и
ценю; да вы ведь знаете мою родственную любовь: самой себя, кажется, для их
счастия не пожалела бы. Да вышло-то все не так, как не послушались старой
тетки-то. Недели через две уже узнала, что она из деревни-то от него уехала.
Что, думаю, мне делать? Однако написала к нему письмо, и письмо, знаете,
этакое строгое: "Сейчас, пишу, приезжай ко мне". Не тут-то было: ни сам не
едет, ни письма не шлет; я другое - и на это ничего; пишу в деревню к Лизе -
та отвечает, что тоже ничего не знает и сбирается сама к нему ехать. Я - в
город, к тому, к сему, вас тогда не было; никто ничего не знает. Вдруг,
говорят, Владимир Андреич приехал, а на другой день и сам явился... Я так и
обмерла: ну, сами посудите, каково было встретиться после этаких
происшествий. "Что такое, говорит, почтеннейшая Перепетуя Петровна,
ребятишки-то наши наделали?" - "Не знаю, говорю, батюшка, вам лучше должно
быть известно". - "Все, говорит, пустяки: вам бы, Перепетуя Петровна, по
родственному-то вашему расположению, тому и другому намылить голову, да еще
и поучить, как надобно жить в супружестве; свою-то я уж поучил и привез ее
теперь с собою, а со своим-то вы поуправьтесь, так дело и поправим. Мое,
говорит, при отъезде было первое и последнее слово: слушайтесь и уважайте
Перепетую Петровну". - "Нет, говорю, Владимир Андреич, я прежде и не это
сказала, да знаете, какую неприятность получила, так благодарю покорно!"
- Какой, можно сказать, - перебила Феоктиста Саввишна, - Владимир
Андреич примерный отец: из Петербурга прискакал. Нынче родители-то