дамою comme il
faut*, имеющею свой будуар с известными прихотями, хороший завтрак и цельное
вино. Но что же вышло? Она живет только что не в кухне, ничего не дала ему
пить и есть, а главное, была молчалива, как сова, при всей его любезности.
______________
* хорошего тона (франц.).
Здесь я должен объяснить, что Павел воротился домой совершенно
случайно. Собравшись на охоту, он сыскал себе предварительно довольно
опытного руководителя в особе соседнего мужика Фаддея, перебившего на своем
веку бесчисленное множество пернатых и около полусотни медведей. Фаддей за
любезное ему дело принялся, как и надобно ожидать от истого охотника,
горячо, то есть провел моего героя верст пять по болоту, убил двух уток и
одного даже бекаса и хотел уже вести барина еще далее, к месту, где, по его
словам, была уйма рябчиков. Бешметев, вооруженный ружьем, был одним только
жалким зрителем успехов своего спутника и устал до невероятности. Услышав,
что ему предстоит отойти от дома еще верст пять, решительно отказался и
возвратился домой через силу, с полным убеждением, что охота не может
служить ему времяпрепровождением. Войдя в дом, он еще в лакейской заметил
модное пальто и, не спрашивая, догадался, кому оно принадлежит. Он
ограничился только тем, что посмотрел на ружье и, вернувшись к себе в
комнату, бросил его на пол с такою силою, что ствол выскочил из ложи.
Однако надобно было что-нибудь предпринять: послать лакея сказать
французу, чтоб он убирался, откуда пришел, или позвать Юлию и требовать от
нее, чтоб она сейчас же выпроводила гостя, или, наконец, войти самому и
оказать ему явную невежливость, например спросить его, зачем он пожаловал?
Между тем как таким образом Павел, выходя из себя от досады и ревности,
придумывал средства, какими следует выпроводить m-r Мишо, тот уехал, и
потому герой мой решился все выместить на Юлии; вместе с тем, не замечая сам
того, выпил несколько рюмок водки. Юлия не менее супруга была рассержена.
"Господи, - говорила она сама с собою, - до чего довел меня этот урод? Я не
могу принять постороннего человека в свой дом, провести два часа в неделю
приятно. Он меня истерзает, живую положит в могилу".
С такого рода чувствованиями супруги сошлись к обеду и несколько минут
не говорили друг с другом ни слова.
- Если сегодняшний господин, - начал Павел, обращаясь к лакею, -
когда-нибудь приедет еще, то сказать ему, что его не велено пускать.
- Если Мишо приедет, - возразила Юлия, насколько стало у ней силы,
решительным голосом, - то сказать ему, что я его принимаю.
- А я приказываю сказать, - перебил Павел, - что его не велено пускать,
- слышишь ли? - а если не пойдет, так вытолкать его в шею! Кто хочет с ним
видеться, так могут найти место в поле, на улице, у него в спальне, только
не в моем доме.
В продолжение всей этой речи Павла Юлия дрожала и при последних словах,
будучи не в состоянии ничего отвечать на несправедливую обиду, упала со
стула в страшной истерике. Павел не бросился к жене, как он это делал
прежде; он даже не позвал к ней на помощь и ушел к себе в комнату. С Юлией
был неподдельный и сильный истерический припадок: она рыдала на целый дом.
Несколько минут Павел сидел в каком-то ожесточенном состоянии и потом,
видно, будучи не в состоянии слышать стоны жены, выбежал из дома и почти
б
faut*, имеющею свой будуар с известными прихотями, хороший завтрак и цельное
вино. Но что же вышло? Она живет только что не в кухне, ничего не дала ему
пить и есть, а главное, была молчалива, как сова, при всей его любезности.
______________
* хорошего тона (франц.).
Здесь я должен объяснить, что Павел воротился домой совершенно
случайно. Собравшись на охоту, он сыскал себе предварительно довольно
опытного руководителя в особе соседнего мужика Фаддея, перебившего на своем
веку бесчисленное множество пернатых и около полусотни медведей. Фаддей за
любезное ему дело принялся, как и надобно ожидать от истого охотника,
горячо, то есть провел моего героя верст пять по болоту, убил двух уток и
одного даже бекаса и хотел уже вести барина еще далее, к месту, где, по его
словам, была уйма рябчиков. Бешметев, вооруженный ружьем, был одним только
жалким зрителем успехов своего спутника и устал до невероятности. Услышав,
что ему предстоит отойти от дома еще верст пять, решительно отказался и
возвратился домой через силу, с полным убеждением, что охота не может
служить ему времяпрепровождением. Войдя в дом, он еще в лакейской заметил
модное пальто и, не спрашивая, догадался, кому оно принадлежит. Он
ограничился только тем, что посмотрел на ружье и, вернувшись к себе в
комнату, бросил его на пол с такою силою, что ствол выскочил из ложи.
Однако надобно было что-нибудь предпринять: послать лакея сказать
французу, чтоб он убирался, откуда пришел, или позвать Юлию и требовать от
нее, чтоб она сейчас же выпроводила гостя, или, наконец, войти самому и
оказать ему явную невежливость, например спросить его, зачем он пожаловал?
Между тем как таким образом Павел, выходя из себя от досады и ревности,
придумывал средства, какими следует выпроводить m-r Мишо, тот уехал, и
потому герой мой решился все выместить на Юлии; вместе с тем, не замечая сам
того, выпил несколько рюмок водки. Юлия не менее супруга была рассержена.
"Господи, - говорила она сама с собою, - до чего довел меня этот урод? Я не
могу принять постороннего человека в свой дом, провести два часа в неделю
приятно. Он меня истерзает, живую положит в могилу".
С такого рода чувствованиями супруги сошлись к обеду и несколько минут
не говорили друг с другом ни слова.
- Если сегодняшний господин, - начал Павел, обращаясь к лакею, -
когда-нибудь приедет еще, то сказать ему, что его не велено пускать.
- Если Мишо приедет, - возразила Юлия, насколько стало у ней силы,
решительным голосом, - то сказать ему, что я его принимаю.
- А я приказываю сказать, - перебил Павел, - что его не велено пускать,
- слышишь ли? - а если не пойдет, так вытолкать его в шею! Кто хочет с ним
видеться, так могут найти место в поле, на улице, у него в спальне, только
не в моем доме.
В продолжение всей этой речи Павла Юлия дрожала и при последних словах,
будучи не в состоянии ничего отвечать на несправедливую обиду, упала со
стула в страшной истерике. Павел не бросился к жене, как он это делал
прежде; он даже не позвал к ней на помощь и ушел к себе в комнату. С Юлией
был неподдельный и сильный истерический припадок: она рыдала на целый дом.
Несколько минут Павел сидел в каком-то ожесточенном состоянии и потом,
видно, будучи не в состоянии слышать стоны жены, выбежал из дома и почти
б