.
Автор берет смелость заверить читателя, что в настоящую минуту в душе его
героя жили две любви, чего, как известно, никаким образом не допускается в
романах, но в жизни - боже мой! - встречается на каждом шагу. Настеньку
Калинович полюбил и любил за любовь к себе, понимал и высоко ценил ее
прекрасную натуру, наконец, привык к ней. Но чувство к княжне было скорей
каким-то эстетическим чувством; это было благоговение к красоте, еще более
питаемое тем, что с ней могла составиться очень приличная партия.
За лесом пошли дачи князя, и с первым шагом на них Калинович
почувствовал, что он едет по владениям помещика нашего времени. Вместо узкой
проселочной дороги начиналось шоссе. По сторонам был засеян то лен-ростун,
то клевер. На озимых полосах лежали кучи гниющих щепок, а по лугам виднелись
бугры вырытых пеньев и прорыты были с какими-то особенными целями канавы.
Из-за рощи открывалось длинное строение с высокой трубой, из которой шел
густой дым, заставивший подозревать присутствие паров. Обогнув сад, издали
напоминающий своею правильностью ковер, и объехав на красном дворе круглый,
огромный цветник, экипаж, наконец, остановился у подъезда. Молодой,
хорошенький из себя лакей, в красивой жакетке и белом жилете, вероятно из
цирюльников, выбежал навстречу и, ловко откинув фусак фаэтона, слегка
поддержал Калиновича, когда тот соскакивал.
- Прямо к князю или в ваши комнаты пожалуете? - спросил он, вежливо
склоняя голову.
- Да, я желал бы прежде переодеться, - отвечал Калинович, подумав.
- Пожалуйте! - подхватил лакей и распахнул двери в нижнюю половину.
Калинович вошел. Это было целое отделение из нескольких комнат для
приезжающих гостей-мужчин. Кругом шли турецкие диваны, обтянутые трипом; в
углах стояли камины; на стенах, оклеенных под рытый бархат сбоями, висели в
золотых рамах масляные и не совсем скромного содержания картины; пол был
обтянут толстым зеленым сукном. В эти-то с таким удобством убранные комнаты
лакей принес маленький, засаленный чемоданчик Калиновича и, как нарочно, тут
же отпер небольшой резного ореха шкапчик, в котором оказался фарфоровый
умывальник и таковая же лохань. Никогда еще герою моему не казалась так
невыносимо отвратительна его собственная бедность, как в эту минуту.
Умывшись наскоро, он сказал человеку:
- Теперь ты, любезный, можешь идти: я обыкновенно сам одеваюсь.
Лакей поклонился и вышел. Калинович поспешил переодеться в свою
единственную фрачную пару, а прочее платье свое бросил в чемодан, запер его
и ключ положил себе в карман, из опасенья, чтоб княжеская прислуга не стала
рассматривать и осмеивать его гардероба, в котором были и заштопанные
голландские рубашки, и поношенные жилеты, и с расколотою деревянной ручкой
бритвенная кисточка.
Вошел другой лакей, постарше и еще с более приличной физиономией, во
фраке и белом жилете.
- Его сиятельство приказали спросить, где вы изволите чай кушать: сюда
прикажете или вверх пожалуете? - проговорил он.
- Я пойду туда, - отвечал Калинович.
Лакей повел его в бельэтаж. Сначала они прошли огромную, под мрамор,
залу, потом что-то вроде гостиной, с несколькими небольшими диванчиками, за
которой следовала главная гостиная с тяжелою бархатною драпировкою, и,
наконец уже, пройдя еще небольшую комнату, всю в зеркалах и установленную
куколка
Автор берет смелость заверить читателя, что в настоящую минуту в душе его
героя жили две любви, чего, как известно, никаким образом не допускается в
романах, но в жизни - боже мой! - встречается на каждом шагу. Настеньку
Калинович полюбил и любил за любовь к себе, понимал и высоко ценил ее
прекрасную натуру, наконец, привык к ней. Но чувство к княжне было скорей
каким-то эстетическим чувством; это было благоговение к красоте, еще более
питаемое тем, что с ней могла составиться очень приличная партия.
За лесом пошли дачи князя, и с первым шагом на них Калинович
почувствовал, что он едет по владениям помещика нашего времени. Вместо узкой
проселочной дороги начиналось шоссе. По сторонам был засеян то лен-ростун,
то клевер. На озимых полосах лежали кучи гниющих щепок, а по лугам виднелись
бугры вырытых пеньев и прорыты были с какими-то особенными целями канавы.
Из-за рощи открывалось длинное строение с высокой трубой, из которой шел
густой дым, заставивший подозревать присутствие паров. Обогнув сад, издали
напоминающий своею правильностью ковер, и объехав на красном дворе круглый,
огромный цветник, экипаж, наконец, остановился у подъезда. Молодой,
хорошенький из себя лакей, в красивой жакетке и белом жилете, вероятно из
цирюльников, выбежал навстречу и, ловко откинув фусак фаэтона, слегка
поддержал Калиновича, когда тот соскакивал.
- Прямо к князю или в ваши комнаты пожалуете? - спросил он, вежливо
склоняя голову.
- Да, я желал бы прежде переодеться, - отвечал Калинович, подумав.
- Пожалуйте! - подхватил лакей и распахнул двери в нижнюю половину.
Калинович вошел. Это было целое отделение из нескольких комнат для
приезжающих гостей-мужчин. Кругом шли турецкие диваны, обтянутые трипом; в
углах стояли камины; на стенах, оклеенных под рытый бархат сбоями, висели в
золотых рамах масляные и не совсем скромного содержания картины; пол был
обтянут толстым зеленым сукном. В эти-то с таким удобством убранные комнаты
лакей принес маленький, засаленный чемоданчик Калиновича и, как нарочно, тут
же отпер небольшой резного ореха шкапчик, в котором оказался фарфоровый
умывальник и таковая же лохань. Никогда еще герою моему не казалась так
невыносимо отвратительна его собственная бедность, как в эту минуту.
Умывшись наскоро, он сказал человеку:
- Теперь ты, любезный, можешь идти: я обыкновенно сам одеваюсь.
Лакей поклонился и вышел. Калинович поспешил переодеться в свою
единственную фрачную пару, а прочее платье свое бросил в чемодан, запер его
и ключ положил себе в карман, из опасенья, чтоб княжеская прислуга не стала
рассматривать и осмеивать его гардероба, в котором были и заштопанные
голландские рубашки, и поношенные жилеты, и с расколотою деревянной ручкой
бритвенная кисточка.
Вошел другой лакей, постарше и еще с более приличной физиономией, во
фраке и белом жилете.
- Его сиятельство приказали спросить, где вы изволите чай кушать: сюда
прикажете или вверх пожалуете? - проговорил он.
- Я пойду туда, - отвечал Калинович.
Лакей повел его в бельэтаж. Сначала они прошли огромную, под мрамор,
залу, потом что-то вроде гостиной, с несколькими небольшими диванчиками, за
которой следовала главная гостиная с тяжелою бархатною драпировкою, и,
наконец уже, пройдя еще небольшую комнату, всю в зеркалах и установленную
куколка