этого! - сказала
Настенька.
- Совесть и общественные приличия - две вещи разные, - возразил
Калинович, - любовь - очень честная и благородная страсть; но если я всюду
буду делать страстные глаза... как хотите, это смешно и гадко...
У Настеньки опять навернулись на глазах слезы.
- Неужели же я делала это нарочно, с умыслом? - спросила она.
- Не нарочно, а под влиянием этой несносной ревности, от которой мне
спасенья нет.
- Ах, нет, Жак! Я не ревную тебя. Это не ревность, а любовь.
- Любовь! - воскликнул Калинович. - Любовь не дает же права вязать
человека по рукам и по ногам. Я знакомлюсь с князем - вы мне делаете сцену;
я имел несчастье, против вашего желания, отобедать у генеральши - новая
история! Наконец, затевают литературный вечер - и вы, без всякого такта,
едете туда и держите себя как только можно неприлично. Я, по своим целям,
могу познакомиться с двадцатью подобными князьями и генеральшами, буду,
наконец, волочиться за кривобокой Полиной и все-таки останусь для вас тем
же, чем был. Вы очень хорошо должны понимать, что, по нашим отношениям, мы
слишком крепко связаны. Я отвечаю за вас моею совестью и честью, не признать
которых во мне вы по сю пору не имеете еще никакого права.
Эти последние слова совершенно успокоили Настеньку.
- Ну, прости меня; я виновата! - сказала она, беря Калиновича за руку.
- Я не обвиняю вас, а только прошу не становиться мне беспрерывно
поперек дороги. Мне и без того трудно пробираться хоть сколько-нибудь
вперед.
- Я не буду больше, - отвечала Настенька и поцеловала у Калиновича
руку.
Почти каждая размолвка между ними принимала такой оборот, что Настенька
из обвиняющей делалась обвиняемой.
IV
В течение месяца Калинович сделался почти домашним человеком у
генеральши. Полина по крайней мере раза два - три в неделю находила
какой-нибудь предлог позвать его или обедать, или на вечер - и он ходил.
Настенька уже более не противодействовала и даже смеялась над ухаживаньем
Полины.
- Mademoiselle Полина решительно в вас влюблена, - говорила она при
отце и при дяде Калиновичу.
- Да, я сам это замечаю, - отвечал тот.
- Вдруг вы женитесь на ней, - продолжала с лукавою улыбкою Настенька.
- Что ж, это чудесно было бы! - подхватывал Калинович. - Впрочем, с
одним только условием, чтоб она тотчас после венца отдала мне по духовной
все имение, а сама бы умерла.
- И вам бы не жаль ее было? - замечала как бы укоризненным тоном
Настенька.
- Напротив, я о ней жалел бы, только за себя бы радовался, - отвечал
Калинович.
Иногда, расшутившись, он даже прибавлял:
- Отчего это Полина не вздумает подарить мне на память любви колечко,
которое лежит у ней в шкапу в кабинете; солитер с крупную горошину; за него
решительно можно помнить всю жизнь всякую женщину, хоть бы у ней не было
даже ни одного ребра.
Петр Михайлыч по обыкновению качал головой; но более всех, кажется,
разговор в этом тоне доставлял удовольствие капитану. Впрочем, Калинович,
отзываясь таким образом о Полине у Годневых, был в то же время с нею
чрезвычайно вежлив и внимателен, так что она почти могла подумать, что он
интересуется ею. Всем этим, надобно сказать, герой мой маскировал глубоко
затаенную и никем не подозреваемую мечту о пре
Настенька.
- Совесть и общественные приличия - две вещи разные, - возразил
Калинович, - любовь - очень честная и благородная страсть; но если я всюду
буду делать страстные глаза... как хотите, это смешно и гадко...
У Настеньки опять навернулись на глазах слезы.
- Неужели же я делала это нарочно, с умыслом? - спросила она.
- Не нарочно, а под влиянием этой несносной ревности, от которой мне
спасенья нет.
- Ах, нет, Жак! Я не ревную тебя. Это не ревность, а любовь.
- Любовь! - воскликнул Калинович. - Любовь не дает же права вязать
человека по рукам и по ногам. Я знакомлюсь с князем - вы мне делаете сцену;
я имел несчастье, против вашего желания, отобедать у генеральши - новая
история! Наконец, затевают литературный вечер - и вы, без всякого такта,
едете туда и держите себя как только можно неприлично. Я, по своим целям,
могу познакомиться с двадцатью подобными князьями и генеральшами, буду,
наконец, волочиться за кривобокой Полиной и все-таки останусь для вас тем
же, чем был. Вы очень хорошо должны понимать, что, по нашим отношениям, мы
слишком крепко связаны. Я отвечаю за вас моею совестью и честью, не признать
которых во мне вы по сю пору не имеете еще никакого права.
Эти последние слова совершенно успокоили Настеньку.
- Ну, прости меня; я виновата! - сказала она, беря Калиновича за руку.
- Я не обвиняю вас, а только прошу не становиться мне беспрерывно
поперек дороги. Мне и без того трудно пробираться хоть сколько-нибудь
вперед.
- Я не буду больше, - отвечала Настенька и поцеловала у Калиновича
руку.
Почти каждая размолвка между ними принимала такой оборот, что Настенька
из обвиняющей делалась обвиняемой.
IV
В течение месяца Калинович сделался почти домашним человеком у
генеральши. Полина по крайней мере раза два - три в неделю находила
какой-нибудь предлог позвать его или обедать, или на вечер - и он ходил.
Настенька уже более не противодействовала и даже смеялась над ухаживаньем
Полины.
- Mademoiselle Полина решительно в вас влюблена, - говорила она при
отце и при дяде Калиновичу.
- Да, я сам это замечаю, - отвечал тот.
- Вдруг вы женитесь на ней, - продолжала с лукавою улыбкою Настенька.
- Что ж, это чудесно было бы! - подхватывал Калинович. - Впрочем, с
одним только условием, чтоб она тотчас после венца отдала мне по духовной
все имение, а сама бы умерла.
- И вам бы не жаль ее было? - замечала как бы укоризненным тоном
Настенька.
- Напротив, я о ней жалел бы, только за себя бы радовался, - отвечал
Калинович.
Иногда, расшутившись, он даже прибавлял:
- Отчего это Полина не вздумает подарить мне на память любви колечко,
которое лежит у ней в шкапу в кабинете; солитер с крупную горошину; за него
решительно можно помнить всю жизнь всякую женщину, хоть бы у ней не было
даже ни одного ребра.
Петр Михайлыч по обыкновению качал головой; но более всех, кажется,
разговор в этом тоне доставлял удовольствие капитану. Впрочем, Калинович,
отзываясь таким образом о Полине у Годневых, был в то же время с нею
чрезвычайно вежлив и внимателен, так что она почти могла подумать, что он
интересуется ею. Всем этим, надобно сказать, герой мой маскировал глубоко
затаенную и никем не подозреваемую мечту о пре