вно, - заметила Настенька.
- Нет, не все равно: здесь, вы сами знаете, что я не могу писать, -
возразил с ударением Калинович.
Тем на этот раз объяснение и кончилось.
Генеральша в одну неделю совсем перебралась в деревню, а дня через два
были присланы князем лошади и за Калиновичем. В последний вечер перед его
отъездом Настенька, оставшись с ним вдвоем, начала было плакать; Калинович
вышел почти из себя.
- Что ж вы такое хотите от меня? Неужели, чтоб я целый век свой сидел,
не шевелясь, около вашей, с позволения сказать, юбки? - проговорил он.
- Я не хочу и не требую этого; оставьте мне, по крайней мере, право
плакать и грустить, - отвечала Настенька.
- Нет, вы не этого права желаете: вы оставляете за собой странное право
- отравлять малейшее мое развлечение, - возразил Калинович.
- Бог с тобой, что ты так меня понимаешь! - сказала Настенька и больше
ничего уже не говорила: ей самой казалось, что она не должна была плакать.
Калинович окончательно приучил ее считать тиранством с ее стороны малейшее
несогласие с каким бы то ни было его желанием. Чтоб избежать неприятной
сцены расставанья, при котором опять могли повториться слезы, он выехал на
другой день с восходом солнца. Дорога сначала шла ровная, гладкая. Резво и
весело бежала бойкая четверня, и легонький, щегольской фаэтон только слегка
покачивался. Утренний воздух был сыроват и свеж. Солнце обливало розовым
светом окрестность. В стороне, на поле, мужик орал, понукая свою
толстоголовую лошаденку. На другой стороне дороги лениво тянулось стадо
коров. В деревнюшке, на полуразвалившемся крылечке, стояла молоденькая
хорошенькая бабенка и зевала. Чу! Блеют овцы. Наносится, вероятно из города,
благовест к заутрени. Рябит и волнуется выколосившаяся рожь, и ярко зеленеет
яровое. В небольшом перелеске, около дороги, сидит гриб, и на краю огнища
краснеют две - три ягоды земляники. С крутой и каменистой горы кучер
затормозил колеса, и коренные, сев в хомуты, осторожно спустили. Смиренно
потом прошла вся четверня по фашинной плотине мельницы, слегка вздрагивая и
прислушиваясь к бестолковому шуму колес и воды, а там начался и лес - все
гуще и гуще, так что в некоторых местах едва проникал сквозь ветви дневной
свет... Дорогу почти сплошь стали пересекать корни дерев, и на несколько
сажен тянуться покрытые плесенью лужи. Но посреди этой глуши вдруг иногда
запахнет отовсюду ландышем, зальется где-то очень близко соловей, чирикнут и
перекликнутся уж бог знает какие птички, или шумно порхнет из-под куста
тетерев... Все это Калинович наблюдал с любопытством и удовольствием, как
обыкновенно наблюдают и восхищаются сельскою природою солидные городские
молодые люди, и в то же время с каким-то замираньем в сердце воображал, что
чрез несколько часов он увидит благоухающую княжну, и так как ничто столь не
располагает человека к мечтательности, как езда, то в голове его начинали
мало-помалу образовываться довольно смелые предположения: "Что если б княжна
полюбила меня, - думал он, - и сделалась бы женой моей... я стал бы
владетелем и этого фаэтона, и этой четверки... богат... муж красавицы...
известный литератор... А Настенька?.." - задавал он вдруг себе вопрос, и в
воображении его невольно возникал печальный образ бедной девушки, так горячо
его поцеловавшей и так крепко прильнувшей к его груди в последний вечер..
- Нет, не все равно: здесь, вы сами знаете, что я не могу писать, -
возразил с ударением Калинович.
Тем на этот раз объяснение и кончилось.
Генеральша в одну неделю совсем перебралась в деревню, а дня через два
были присланы князем лошади и за Калиновичем. В последний вечер перед его
отъездом Настенька, оставшись с ним вдвоем, начала было плакать; Калинович
вышел почти из себя.
- Что ж вы такое хотите от меня? Неужели, чтоб я целый век свой сидел,
не шевелясь, около вашей, с позволения сказать, юбки? - проговорил он.
- Я не хочу и не требую этого; оставьте мне, по крайней мере, право
плакать и грустить, - отвечала Настенька.
- Нет, вы не этого права желаете: вы оставляете за собой странное право
- отравлять малейшее мое развлечение, - возразил Калинович.
- Бог с тобой, что ты так меня понимаешь! - сказала Настенька и больше
ничего уже не говорила: ей самой казалось, что она не должна была плакать.
Калинович окончательно приучил ее считать тиранством с ее стороны малейшее
несогласие с каким бы то ни было его желанием. Чтоб избежать неприятной
сцены расставанья, при котором опять могли повториться слезы, он выехал на
другой день с восходом солнца. Дорога сначала шла ровная, гладкая. Резво и
весело бежала бойкая четверня, и легонький, щегольской фаэтон только слегка
покачивался. Утренний воздух был сыроват и свеж. Солнце обливало розовым
светом окрестность. В стороне, на поле, мужик орал, понукая свою
толстоголовую лошаденку. На другой стороне дороги лениво тянулось стадо
коров. В деревнюшке, на полуразвалившемся крылечке, стояла молоденькая
хорошенькая бабенка и зевала. Чу! Блеют овцы. Наносится, вероятно из города,
благовест к заутрени. Рябит и волнуется выколосившаяся рожь, и ярко зеленеет
яровое. В небольшом перелеске, около дороги, сидит гриб, и на краю огнища
краснеют две - три ягоды земляники. С крутой и каменистой горы кучер
затормозил колеса, и коренные, сев в хомуты, осторожно спустили. Смиренно
потом прошла вся четверня по фашинной плотине мельницы, слегка вздрагивая и
прислушиваясь к бестолковому шуму колес и воды, а там начался и лес - все
гуще и гуще, так что в некоторых местах едва проникал сквозь ветви дневной
свет... Дорогу почти сплошь стали пересекать корни дерев, и на несколько
сажен тянуться покрытые плесенью лужи. Но посреди этой глуши вдруг иногда
запахнет отовсюду ландышем, зальется где-то очень близко соловей, чирикнут и
перекликнутся уж бог знает какие птички, или шумно порхнет из-под куста
тетерев... Все это Калинович наблюдал с любопытством и удовольствием, как
обыкновенно наблюдают и восхищаются сельскою природою солидные городские
молодые люди, и в то же время с каким-то замираньем в сердце воображал, что
чрез несколько часов он увидит благоухающую княжну, и так как ничто столь не
располагает человека к мечтательности, как езда, то в голове его начинали
мало-помалу образовываться довольно смелые предположения: "Что если б княжна
полюбила меня, - думал он, - и сделалась бы женой моей... я стал бы
владетелем и этого фаэтона, и этой четверки... богат... муж красавицы...
известный литератор... А Настенька?.." - задавал он вдруг себе вопрос, и в
воображении его невольно возникал печальный образ бедной девушки, так горячо
его поцеловавшей и так крепко прильнувшей к его груди в последний вечер..