ликнули они в один голос.
Вообще герой мой, державший себя, как мы видели, у Годневых более
молчаливо и несколько строго, явился в этот вечер очень умным, любезным и в
то же время милым молодым человеком, способным самым приятным образом занять
общество.
При прощании князь, пожимая с большим чувством ему руку, повторил
несколько раз:
- Очень, очень вам благодарны: вы нас так заняли, и mademoiselle
Полина, вероятно, будет просить вас посещать их и не забывать.
- Ах, да, пожалуйста, monsieur Калинович! Вы так нас этим обяжете! -
повторила почти умоляющим голосом Полина.
Калинович поклонился поклоном, изъявлявшим совершенную готовность
исполнить всякое приказание, и ушел, вынеся на этот раз из дома генеральши
еще более приятное впечатление: всю дорогу вместе с комфортом в его
воображении рисовался прекрасный, благоухающий образ княжны. Ему даже очень
понравилась княгиня с своим увядающим, но все еще милым лицом и какой-то
изящной простотою во всех движениях. По приходе домой, однако, все эти
мечтания его разлетелись в прах: он нашел письмо от Настеньки и, наперед
предчувствуя упреки, торопливо и с досадой развернул его; по беспорядочности
мыслей, по небрежности почерка и, наконец, по каплям слез, еще не засохшим и
слившимся с чернилами, можно было судить, что чувствовала бедная девушка,
писав эти строки.
"Сегодня я поняла вас, Калинович (писала она); вы обличили себя посреди
этих людей. Они когда-то меня глубоко оскорбили, и я плакала; но эти слезы
были только тенью того мученья, что чувствует теперь мое сердце. Мне легко
было перенесть их презрение, потому что я сама их презирала; но вы,
единственный человек, которого я люблю и любовью которого я гордилась, - вы
стыдитесь моей любви. Так играть людьми нельзя, Калинович! Есть бог: он
накажет вас за меня! Я пишу не затем, чтоб вымаливать вашу любовь: я горда и
знаю, что вы сами так много страдали, что страдания других не возбудят в вас
участия. Прощайте! Завтра я буду просить отца об одной милости - отпустить
меня в монастырь, где сумею умереть для мира; а вам желаю счастия с вашими
светскими друзьями. По милосердию своему, бог не отвергнет меня, грешницу,
отвергнутую вами. В нем вся моя теперь надежда. Прощайте!"
- Пожалуй, эта сумасбродная девчонка наделает скандалу! - проговорил
Калинович, бросая письмо, и на другой же день, часов в семь, не пив даже
чаю, пошел к Годневым. Петр Михайлыч, по обыкновению, ушел на рынок;
Настенька только еще встала и сидела в своей комнатке. Калинович, чего
прежде никогда не бывало, прошел прямо к ней; и что они говорили между собою
- неизвестно, но только Настенька вышла в гостиную разливать чай с довольно
спокойным выражением в лице, хоть и с заплаканными глазами. Калинович,
серьезный и нахмуренный, сел на свое обычное место.
- Что ж делать, если мне так показалось! - начала она, видимо продолжая
прежний разговор.
Калинович пожал плечами.
- Мне действительно было досадно, - отвечал он, - что вы приехали в
этот дом, с которым у вас ничего нет общего ни по вашему воспитанию, ни по
вашему тону; и, наконец, как вы не поняли, с какой целью вас пригласили, и
что в этом случае вас третировали, как мою любовницу... Как же вы, девушка
умная и самолюбивая, не оскорбились этим - странно!
- Что ж, если они и так меня поняли - я не совещусь
Вообще герой мой, державший себя, как мы видели, у Годневых более
молчаливо и несколько строго, явился в этот вечер очень умным, любезным и в
то же время милым молодым человеком, способным самым приятным образом занять
общество.
При прощании князь, пожимая с большим чувством ему руку, повторил
несколько раз:
- Очень, очень вам благодарны: вы нас так заняли, и mademoiselle
Полина, вероятно, будет просить вас посещать их и не забывать.
- Ах, да, пожалуйста, monsieur Калинович! Вы так нас этим обяжете! -
повторила почти умоляющим голосом Полина.
Калинович поклонился поклоном, изъявлявшим совершенную готовность
исполнить всякое приказание, и ушел, вынеся на этот раз из дома генеральши
еще более приятное впечатление: всю дорогу вместе с комфортом в его
воображении рисовался прекрасный, благоухающий образ княжны. Ему даже очень
понравилась княгиня с своим увядающим, но все еще милым лицом и какой-то
изящной простотою во всех движениях. По приходе домой, однако, все эти
мечтания его разлетелись в прах: он нашел письмо от Настеньки и, наперед
предчувствуя упреки, торопливо и с досадой развернул его; по беспорядочности
мыслей, по небрежности почерка и, наконец, по каплям слез, еще не засохшим и
слившимся с чернилами, можно было судить, что чувствовала бедная девушка,
писав эти строки.
"Сегодня я поняла вас, Калинович (писала она); вы обличили себя посреди
этих людей. Они когда-то меня глубоко оскорбили, и я плакала; но эти слезы
были только тенью того мученья, что чувствует теперь мое сердце. Мне легко
было перенесть их презрение, потому что я сама их презирала; но вы,
единственный человек, которого я люблю и любовью которого я гордилась, - вы
стыдитесь моей любви. Так играть людьми нельзя, Калинович! Есть бог: он
накажет вас за меня! Я пишу не затем, чтоб вымаливать вашу любовь: я горда и
знаю, что вы сами так много страдали, что страдания других не возбудят в вас
участия. Прощайте! Завтра я буду просить отца об одной милости - отпустить
меня в монастырь, где сумею умереть для мира; а вам желаю счастия с вашими
светскими друзьями. По милосердию своему, бог не отвергнет меня, грешницу,
отвергнутую вами. В нем вся моя теперь надежда. Прощайте!"
- Пожалуй, эта сумасбродная девчонка наделает скандалу! - проговорил
Калинович, бросая письмо, и на другой же день, часов в семь, не пив даже
чаю, пошел к Годневым. Петр Михайлыч, по обыкновению, ушел на рынок;
Настенька только еще встала и сидела в своей комнатке. Калинович, чего
прежде никогда не бывало, прошел прямо к ней; и что они говорили между собою
- неизвестно, но только Настенька вышла в гостиную разливать чай с довольно
спокойным выражением в лице, хоть и с заплаканными глазами. Калинович,
серьезный и нахмуренный, сел на свое обычное место.
- Что ж делать, если мне так показалось! - начала она, видимо продолжая
прежний разговор.
Калинович пожал плечами.
- Мне действительно было досадно, - отвечал он, - что вы приехали в
этот дом, с которым у вас ничего нет общего ни по вашему воспитанию, ни по
вашему тону; и, наконец, как вы не поняли, с какой целью вас пригласили, и
что в этом случае вас третировали, как мою любовницу... Как же вы, девушка
умная и самолюбивая, не оскорбились этим - странно!
- Что ж, если они и так меня поняли - я не совещусь