ежливости готов доставить удовольствие обществу,
но не торопится, потому что сам не находит в этом особенного для себя
наслаждения - словом, желал поддержать тон. Лестницу и половину зала в доме
генеральши Калинович прошел тем спокойным и развязным шагом, каким
обыкновенно входят молодые люди в дома, где привыкли их считать полубожками;
но, увидев в зеркале неуклюжую фигуру Петра Михайлыча и с распустившимися
локонами Настеньку, попятился назад.
"Это как они сюда залезли?" - подумал он. Подозревая, что все это штуки
Настеньки, дал себе слово расквитаться с ней за то после; но теперь, делать
нечего, принял сколько возможно спокойный вид и вошел в гостиную, где
почтительно поклонился генеральше, Полине и князю, пожал с обязательной
улыбкой руку у Настеньки, у которой при этом заметно задрожала головка,
пожал, наконец, с такою же улыбкою давно уже простиравшуюся к нему руку
Петра Михайлыча и, сделав полуоборот, опять сконфузился: его поразила своей
наружностью княжна.
"Господи, как хороша!" - подумал он и по невольному чувству робости сел
поодаль. Однако князь, чтоб не терять золотого времени, просил тотчас же
начать чтение и посадил его случайно рядом с княжной. Калинович чувствовал
прикосновение к своей ноге ее толстого шелкового платья; он видел небольшую
часть ее грациозной ботинки и в то же время видел часть высунувшегося
замшевого башмака Настеньки; наконец, он чувствовал ароматическое дыхание
княжны, происходящее, впрочем, от дорогой помады и духов. Настенька между
тем уставила на него нежный и страстный взор, который в минуту любви мог бы
составить блаженство, но в настоящее время совсем уж был неприличен.
Калинович едва в состоянии был владеть собой и сносить этот взгляд. Ему
казалось, что князь все это замечает, что княгиня кротко смотрит на
Настеньку из сожаления к ней, а княжна этому именно и улыбается ангельски.
Такова была задняя, закулисная сторона чтения; по наружности оно прошло как
следует: автор читал твердо, слушатели были прилично внимательны, за
исключением одной генеральши, которая без всякой церемонии зевала и обводила
всех глазами, как бы спрашивая, что это такое делается и скоро ли будет
всему этому конец? Петр Михайлыч, конечно, более всех и всех искреннее
обнаруживал удовольствие и несколько раз принимался даже потихоньку хлопать,
причем князь всякий раз кивал ему в знак согласия головою, а у княжны
делались ямки на щечках поглубже: ей был очень смешон Петр Михайлыч и своей
наружностью и своим хлопаньем.
- Прекрасно, прекрасно!.. - сказал князь, когда Калинович кончил.
- C'est joli, c'est joli! - подтвердила Полина. - N'est се pas,
princesse?* - отнеслась она к княгине.
______________
* Это красиво, это красиво! Не так ли, княгиня? (франц.).
- Oui*, - отвечала та своим кротким и тихим голосом.
______________
* Да (франц.).
Но Настенька, моя бедная Настенька, точно задала себе задачу быть
смешною в этот вечер. Она вдруг обратилась к князю и начала рассуждать с ним
о повести Калиновича, ни дать ни взять, языком тогдашних критиков, упомянула
об объективности, сказала что-то в пользу психологического анализа. Князь
отвечал ей со всею вежливостью и вниманием, а Полина начала на нее смотреть
с любопытством. У Калиновича между тем холодный пот выступил на лбу крупными
каплями. Он го
но не торопится, потому что сам не находит в этом особенного для себя
наслаждения - словом, желал поддержать тон. Лестницу и половину зала в доме
генеральши Калинович прошел тем спокойным и развязным шагом, каким
обыкновенно входят молодые люди в дома, где привыкли их считать полубожками;
но, увидев в зеркале неуклюжую фигуру Петра Михайлыча и с распустившимися
локонами Настеньку, попятился назад.
"Это как они сюда залезли?" - подумал он. Подозревая, что все это штуки
Настеньки, дал себе слово расквитаться с ней за то после; но теперь, делать
нечего, принял сколько возможно спокойный вид и вошел в гостиную, где
почтительно поклонился генеральше, Полине и князю, пожал с обязательной
улыбкой руку у Настеньки, у которой при этом заметно задрожала головка,
пожал, наконец, с такою же улыбкою давно уже простиравшуюся к нему руку
Петра Михайлыча и, сделав полуоборот, опять сконфузился: его поразила своей
наружностью княжна.
"Господи, как хороша!" - подумал он и по невольному чувству робости сел
поодаль. Однако князь, чтоб не терять золотого времени, просил тотчас же
начать чтение и посадил его случайно рядом с княжной. Калинович чувствовал
прикосновение к своей ноге ее толстого шелкового платья; он видел небольшую
часть ее грациозной ботинки и в то же время видел часть высунувшегося
замшевого башмака Настеньки; наконец, он чувствовал ароматическое дыхание
княжны, происходящее, впрочем, от дорогой помады и духов. Настенька между
тем уставила на него нежный и страстный взор, который в минуту любви мог бы
составить блаженство, но в настоящее время совсем уж был неприличен.
Калинович едва в состоянии был владеть собой и сносить этот взгляд. Ему
казалось, что князь все это замечает, что княгиня кротко смотрит на
Настеньку из сожаления к ней, а княжна этому именно и улыбается ангельски.
Такова была задняя, закулисная сторона чтения; по наружности оно прошло как
следует: автор читал твердо, слушатели были прилично внимательны, за
исключением одной генеральши, которая без всякой церемонии зевала и обводила
всех глазами, как бы спрашивая, что это такое делается и скоро ли будет
всему этому конец? Петр Михайлыч, конечно, более всех и всех искреннее
обнаруживал удовольствие и несколько раз принимался даже потихоньку хлопать,
причем князь всякий раз кивал ему в знак согласия головою, а у княжны
делались ямки на щечках поглубже: ей был очень смешон Петр Михайлыч и своей
наружностью и своим хлопаньем.
- Прекрасно, прекрасно!.. - сказал князь, когда Калинович кончил.
- C'est joli, c'est joli! - подтвердила Полина. - N'est се pas,
princesse?* - отнеслась она к княгине.
______________
* Это красиво, это красиво! Не так ли, княгиня? (франц.).
- Oui*, - отвечала та своим кротким и тихим голосом.
______________
* Да (франц.).
Но Настенька, моя бедная Настенька, точно задала себе задачу быть
смешною в этот вечер. Она вдруг обратилась к князю и начала рассуждать с ним
о повести Калиновича, ни дать ни взять, языком тогдашних критиков, упомянула
об объективности, сказала что-то в пользу психологического анализа. Князь
отвечал ей со всею вежливостью и вниманием, а Полина начала на нее смотреть
с любопытством. У Калиновича между тем холодный пот выступил на лбу крупными
каплями. Он го