а, сердитый оттого, что его тормошат целый день, - как ни кричал и
ни бранился Петр Михайлыч, - уперся на своем и доставил их шагом. Сколько
пострадал от всего этого туалет Настеньки - и говорить нечего: платье
измялось, белая атласная шляпка намокла, букли распустились и падали
некрасивыми прядями. Однако она решилась сохранить присутствие духа и быть
как можно смелее.
Калиновича между тем не было еще у генеральши, но маленькое общество
его слушателей собралось уже в назначенной для чтения гостиной; старуха была
уложена на одном конце дивана, а на другом полулежала княгиня, чувствовавшая
от дороги усталость. Князь курил в раздумье сигарку и что-то соображал.
Полина, прищурившись, внимательно рассматривала узор из последнего журнала
мод. Княжна, прислонившись к стенке кресла, сидела в чрезвычайно милой позе:
склонив несколько набок свою прекрасную голову и с своей чудной улыбкой, она
была поразительно хороша. Доложили о Годневых. Князь переглянулся с Полиной,
и оба привстали, чтоб встретить гостей.
Петр Михайлыч с издавна заученною им церемониею расшаркался с князем: к
генеральше и Полине подошел к ручке, а прочим дамам отдал, свесивши
несколько наперед обе руки, почтительный поклон. Что касается Настеньки, то
- боже мой! боже мой!.. Как я ни люблю мою героиню, сколько ни признаю в ней
ума, прекрасного сердца, сколько ни признаю ее очень миленькой, но не могу
скрыть: в эти минуты она была даже смешна! Желая не конфузиться и быть
свободной в обращении, она с какой-то надменностью подала руку Полине, едва
присела князю, генеральше кивнула головой, а на княгиню и княжну только
бегло взглянула. Князь, все это заметивший, поспешил предложить ей кресло.
Княжна, около которой уселся Петр Михайлыч, легонько отодвинулась от него:
ее неприятно поразили грубые руки старика, в которых он держал свою
старомодную, намоченную дождем шляпу. Полина начала было занимать Настеньку,
но та опять ей отвечала как-то свысока, хоть и с заметным усилием над собой.
- Нет еще нашего литератора, - заговорил князь, взглянув на Настеньку.
Она, сама того не чувствуя, вспыхнула.
- А мы, признаться, ваше сиятельство, - отвечал Петр Михайлыч, - перед
отъездом сюда посылали к господину Калиновичу, однако его дома нет, и мы
полагали, что он уж здесь.
- Нет еще, нет; но он будет, непременно будет! - повторил князь
несколько раз, уж прямо обратившись к Настеньке.
Она опять покраснела.
В половине десятого Калинович, наконец, явился. Наперед ожидая
посланного от Годневых, он не велел только сказываться, но сам был целый
день дома и, так сказать, предвкушал тонкое авторское наслаждение, которым
предстояло в тот вечер усладиться его самолюбию. И, кроме того, дом
генеральши, державший себя так высоко, низведен теперь его талантом до того,
что там за счастие считают прослушать его творение. Наконец, он будет читать
в присутствии княгини и княжны, о которых очень много слышал, как о
чрезвычайно милых дамах и которых, может быть, заинтересует как автор и
человек. Все эти мысли и ожидания повергли моего героя почти в лихорадочное
состояние; но сколько ему ни хотелось отправиться как можно скорее к
генеральше, хоть бы даже в начале седьмого, он подавил в себе это чувство и,
неторопливо занявшись своим туалетом, вышел из квартиры в десятом часу,
желая тем показать, что из в
ни бранился Петр Михайлыч, - уперся на своем и доставил их шагом. Сколько
пострадал от всего этого туалет Настеньки - и говорить нечего: платье
измялось, белая атласная шляпка намокла, букли распустились и падали
некрасивыми прядями. Однако она решилась сохранить присутствие духа и быть
как можно смелее.
Калиновича между тем не было еще у генеральши, но маленькое общество
его слушателей собралось уже в назначенной для чтения гостиной; старуха была
уложена на одном конце дивана, а на другом полулежала княгиня, чувствовавшая
от дороги усталость. Князь курил в раздумье сигарку и что-то соображал.
Полина, прищурившись, внимательно рассматривала узор из последнего журнала
мод. Княжна, прислонившись к стенке кресла, сидела в чрезвычайно милой позе:
склонив несколько набок свою прекрасную голову и с своей чудной улыбкой, она
была поразительно хороша. Доложили о Годневых. Князь переглянулся с Полиной,
и оба привстали, чтоб встретить гостей.
Петр Михайлыч с издавна заученною им церемониею расшаркался с князем: к
генеральше и Полине подошел к ручке, а прочим дамам отдал, свесивши
несколько наперед обе руки, почтительный поклон. Что касается Настеньки, то
- боже мой! боже мой!.. Как я ни люблю мою героиню, сколько ни признаю в ней
ума, прекрасного сердца, сколько ни признаю ее очень миленькой, но не могу
скрыть: в эти минуты она была даже смешна! Желая не конфузиться и быть
свободной в обращении, она с какой-то надменностью подала руку Полине, едва
присела князю, генеральше кивнула головой, а на княгиню и княжну только
бегло взглянула. Князь, все это заметивший, поспешил предложить ей кресло.
Княжна, около которой уселся Петр Михайлыч, легонько отодвинулась от него:
ее неприятно поразили грубые руки старика, в которых он держал свою
старомодную, намоченную дождем шляпу. Полина начала было занимать Настеньку,
но та опять ей отвечала как-то свысока, хоть и с заметным усилием над собой.
- Нет еще нашего литератора, - заговорил князь, взглянув на Настеньку.
Она, сама того не чувствуя, вспыхнула.
- А мы, признаться, ваше сиятельство, - отвечал Петр Михайлыч, - перед
отъездом сюда посылали к господину Калиновичу, однако его дома нет, и мы
полагали, что он уж здесь.
- Нет еще, нет; но он будет, непременно будет! - повторил князь
несколько раз, уж прямо обратившись к Настеньке.
Она опять покраснела.
В половине десятого Калинович, наконец, явился. Наперед ожидая
посланного от Годневых, он не велел только сказываться, но сам был целый
день дома и, так сказать, предвкушал тонкое авторское наслаждение, которым
предстояло в тот вечер усладиться его самолюбию. И, кроме того, дом
генеральши, державший себя так высоко, низведен теперь его талантом до того,
что там за счастие считают прослушать его творение. Наконец, он будет читать
в присутствии княгини и княжны, о которых очень много слышал, как о
чрезвычайно милых дамах и которых, может быть, заинтересует как автор и
человек. Все эти мысли и ожидания повергли моего героя почти в лихорадочное
состояние; но сколько ему ни хотелось отправиться как можно скорее к
генеральше, хоть бы даже в начале седьмого, он подавил в себе это чувство и,
неторопливо занявшись своим туалетом, вышел из квартиры в десятом часу,
желая тем показать, что из в