ольше на
серебре подается.
- Обед был очень хорош, - отвечал Калинович.
- Воображаю! - произнесла презрительным тоном Настенька.
Слова Калиновича выводили ее окончательно из терпения. "Как этот гордый
и великий человек (в последнем она тоже не сомневалась), этот гордый человек
так мелочен, что в восторге от приглашения какого-нибудь глупого,
напыщенного генеральского дома?" - думала она и дала себе слово показывать
ему невниманье и презренье, что, может быть, и исполнила бы, если б
Калинович показал хотя маленькое раскаяние и сознание своей вины; но он,
напротив, сам еще больше надулся и в продолжение целого дня не отнесся к
Настеньке ни словом, ни взглядом, понятным для нее, и принял тот
холодно-вежливый тон, которого она больше всего боялась и не любила в нем.
При подобной борьбе, конечно, всегда уступит тот, кто добрее и больше любит.
Вечером, после ужина, Настенька не в состоянии была долее себя выдерживать и
сказала Калиновичу:
- Вы же виноваты и вы же на меня сердитесь!
- На капризных я сам капризен, - отвечал он и ушел домой.
Настенька, оставшись одна, залилась горькими слезами: "Господи, что это
за человек!" - воскликнула она. Это было выше сил ее и понимания.
В день, назначенный Калиновичу для чтения, княгиня с княжной приехали в
город к обеду. Полина им ужасно обрадовалась, а князь не замедлил сообщить,
что для них приготовлен маленькой сюрприз и что вечером будет читать один
очень умный и образованный молодой человек свой роман.
- Надеюсь, вы будете внимательны, - заключил он с улыбкою, понятною,
надо полагать, для жены и дочери.
- Ах, конечно, это очень приятно! - сказала кротко и тихим голосом
княгиня, до сих пор еще красавица, хотя и страдала около пяти лет
расстройством нерв, так что малейший стук возбуждал у ней головные боли, и
поэтому князь оберегал ее от всякого шума с неусыпным вниманием. Княжна
ангельски улыбнулась отцу. Надобно сказать, что при всей деликатности,
доходившей до того, что из всей семьи никто никогда не видал князя в халате,
он умел в то же время поставить себя в такое положение, что каждое его
слово, каждый взгляд был законом.
Объявить генеральше о литературном вечере было несколько труднее. По
крайней мере с полчаса князь толковал ей. Старуха, наконец, уразумела, хотя
не совсем ясно, и проговорила свою обычную фразу:
- Я очень рада, князь, и, пожалуйста, будь хозяином у меня... Ты
знаешь, как я тебя люблю.
Князь поцеловал у ней за это руку. Она взглянула на тюрик с конфектами:
он ей подал весь и ушел. В уме его родилось новое предположение. Слышав, по
городской молве, об отношениях Калиновича к Настеньке, он хотел взглянуть
собственными глазами и убедиться, в какой мере это было справедливо.
Присмотревшись в последний визит к Калиновичу, он верил и не верил этому
слуху. Все это князь в тонких намеках объяснил Полине и прибавил, что очень
было бы недурно пригласить Годневых на вечер.
Полина поняла его очень хорошо и тотчас же написала к Петру Михайлычу
записку, в которой очень любезно приглашала его с его милой дочерью посетить
их вечером, поясняя, что их общий знакомый, m-r Калинович, обещался у них
читать свой прекрасный роман, и потому они, вероятно, не откажутся разделить
с ними удовольствие слышать его чтение.
"Maman тоже поручила мне просить вас об этом, и н
серебре подается.
- Обед был очень хорош, - отвечал Калинович.
- Воображаю! - произнесла презрительным тоном Настенька.
Слова Калиновича выводили ее окончательно из терпения. "Как этот гордый
и великий человек (в последнем она тоже не сомневалась), этот гордый человек
так мелочен, что в восторге от приглашения какого-нибудь глупого,
напыщенного генеральского дома?" - думала она и дала себе слово показывать
ему невниманье и презренье, что, может быть, и исполнила бы, если б
Калинович показал хотя маленькое раскаяние и сознание своей вины; но он,
напротив, сам еще больше надулся и в продолжение целого дня не отнесся к
Настеньке ни словом, ни взглядом, понятным для нее, и принял тот
холодно-вежливый тон, которого она больше всего боялась и не любила в нем.
При подобной борьбе, конечно, всегда уступит тот, кто добрее и больше любит.
Вечером, после ужина, Настенька не в состоянии была долее себя выдерживать и
сказала Калиновичу:
- Вы же виноваты и вы же на меня сердитесь!
- На капризных я сам капризен, - отвечал он и ушел домой.
Настенька, оставшись одна, залилась горькими слезами: "Господи, что это
за человек!" - воскликнула она. Это было выше сил ее и понимания.
В день, назначенный Калиновичу для чтения, княгиня с княжной приехали в
город к обеду. Полина им ужасно обрадовалась, а князь не замедлил сообщить,
что для них приготовлен маленькой сюрприз и что вечером будет читать один
очень умный и образованный молодой человек свой роман.
- Надеюсь, вы будете внимательны, - заключил он с улыбкою, понятною,
надо полагать, для жены и дочери.
- Ах, конечно, это очень приятно! - сказала кротко и тихим голосом
княгиня, до сих пор еще красавица, хотя и страдала около пяти лет
расстройством нерв, так что малейший стук возбуждал у ней головные боли, и
поэтому князь оберегал ее от всякого шума с неусыпным вниманием. Княжна
ангельски улыбнулась отцу. Надобно сказать, что при всей деликатности,
доходившей до того, что из всей семьи никто никогда не видал князя в халате,
он умел в то же время поставить себя в такое положение, что каждое его
слово, каждый взгляд был законом.
Объявить генеральше о литературном вечере было несколько труднее. По
крайней мере с полчаса князь толковал ей. Старуха, наконец, уразумела, хотя
не совсем ясно, и проговорила свою обычную фразу:
- Я очень рада, князь, и, пожалуйста, будь хозяином у меня... Ты
знаешь, как я тебя люблю.
Князь поцеловал у ней за это руку. Она взглянула на тюрик с конфектами:
он ей подал весь и ушел. В уме его родилось новое предположение. Слышав, по
городской молве, об отношениях Калиновича к Настеньке, он хотел взглянуть
собственными глазами и убедиться, в какой мере это было справедливо.
Присмотревшись в последний визит к Калиновичу, он верил и не верил этому
слуху. Все это князь в тонких намеках объяснил Полине и прибавил, что очень
было бы недурно пригласить Годневых на вечер.
Полина поняла его очень хорошо и тотчас же написала к Петру Михайлычу
записку, в которой очень любезно приглашала его с его милой дочерью посетить
их вечером, поясняя, что их общий знакомый, m-r Калинович, обещался у них
читать свой прекрасный роман, и потому они, вероятно, не откажутся разделить
с ними удовольствие слышать его чтение.
"Maman тоже поручила мне просить вас об этом, и н