ам очень грустно, что
вы так давно нас совсем забыли", - прибавила она, по совету князя, в
постскриптум. Получив такое деликатное письмо, Петр Михайлыч удивился и,
главное, обрадовался за Калиновича. "О-о, как наш Яков Васильич пошел в
гору!" - подумал он и, боясь только одного, что Настенька не поедет к
генеральше, робко вошел в гостиную и не совсем твердым голосом объявил
дочери о приглашении. Настенька в первые минуты вспыхнула.
"А, Калинович! Так-то вы поступаете!.. Прекрасно!.. Вас приглашают
читать, а вы ни полслова!.." - подумала она.
- Что ж, мы поедем или нет? - спросил Петр Михайлыч, глядя с
нетерпением ей в глаза.
- Вы - как хотите, а я не поеду, - отвечала Настенька.
- Полно, душа моя... - начал было старик, но у Настеньки вдруг
переменилось выражение лица. Она подумала:
"Нас приглашают на этот вечер - зачем? Вероятно, он сам этого требовал
и только не хотел нам сказать. О душка мой, Калинович!.." - заключила она
мысленно.
- Нет, папаша, я пошутила, я поеду: мне самой хочется быть на этом
вечере, - сказала она вслух.
Старик поцеловал ее в голову.
- Вот тебе за это! - проговорил он я потом, не зная от удовольствия,
что бы такое еще сделать, прибавил, потирая руки и каким-то ребячески
добродушным голосом:
- А что, не послать ли за Калиновичем? Вместе бы все и отправились.
- Пошлите; только, пожалуйста, не от меня, - отвечала Настенька.
Ей все еще хотелось хоть немного выдержать свой характер. Посланный
Терка возвратился и донес, что Калиновича дома нет.
- Где ж это он? - спросил Петр Михайлыч.
- Да я ж почем знаю? - отвечал сердито инвалид и пошел было на печь; но
Петр Михайлыч, так как уж было часов шесть, воротил его и, отдав строжайшее
приказание закладывать сейчас же лошадь, хотел было тут же к слову побранить
старого грубияна за непослушание Калиновичу, о котором тот рассказал; но
Терка и слушать не хотел: хлопнул, по обыкновению, дверьми и ушел.
- Этакое допотопное животное! - проговорил Петр Михайлыч и принялся
бриться. Настенька тоже занялась своим туалетом. Никогда еще в жизнь свою не
старалась она одеться так к лицу, как в этот раз. Все маленькие уловки были
употреблены на это: черное шелковое платье украсилось бантиками из пунцовых
лент; хорошенькая головка была убрана спереди буклями, и надеты были очень
миленькие коралловые сережки; словом, она хотела в этом гордом и напыщенном
доме генеральши явиться достойною любви Калиновича, о которой там, вероятно,
уже знали. Петр Михайлыч между тем совсем оделся и начинал выходить из
терпенья.
- Опоздаем мы, непременно опоздаем и сделаем против хозяев невежливость
по милости этой Настасьи Петровны и хрыча-инвалида! - говорил он и потом
покорнейше просил пришедшего капитана поторопить каналью Терку. Тот,
конечно, сейчас же исполнил желание брата и пошел в сарай. Гаврилыч
действительно копался, так что капитан, чтоб пособить ему, сам натягивал
супонь и завазживал вожжи. Часам к восьми, наконец, все уладилось. Отец и
дочь поехали; но оказалось что сидеть вдвоем на знакомых нам дрожках было
очень уж неудобно. Настеньке между Петром Михайлычем и неуклюжим Теркой
оставалась только возможность завязнуть. На улице, как нарочно, была
страшная грязь и сеял, как из решета, мелкий, но спорый дождь. Несмотря на
это, Терк
вы так давно нас совсем забыли", - прибавила она, по совету князя, в
постскриптум. Получив такое деликатное письмо, Петр Михайлыч удивился и,
главное, обрадовался за Калиновича. "О-о, как наш Яков Васильич пошел в
гору!" - подумал он и, боясь только одного, что Настенька не поедет к
генеральше, робко вошел в гостиную и не совсем твердым голосом объявил
дочери о приглашении. Настенька в первые минуты вспыхнула.
"А, Калинович! Так-то вы поступаете!.. Прекрасно!.. Вас приглашают
читать, а вы ни полслова!.." - подумала она.
- Что ж, мы поедем или нет? - спросил Петр Михайлыч, глядя с
нетерпением ей в глаза.
- Вы - как хотите, а я не поеду, - отвечала Настенька.
- Полно, душа моя... - начал было старик, но у Настеньки вдруг
переменилось выражение лица. Она подумала:
"Нас приглашают на этот вечер - зачем? Вероятно, он сам этого требовал
и только не хотел нам сказать. О душка мой, Калинович!.." - заключила она
мысленно.
- Нет, папаша, я пошутила, я поеду: мне самой хочется быть на этом
вечере, - сказала она вслух.
Старик поцеловал ее в голову.
- Вот тебе за это! - проговорил он я потом, не зная от удовольствия,
что бы такое еще сделать, прибавил, потирая руки и каким-то ребячески
добродушным голосом:
- А что, не послать ли за Калиновичем? Вместе бы все и отправились.
- Пошлите; только, пожалуйста, не от меня, - отвечала Настенька.
Ей все еще хотелось хоть немного выдержать свой характер. Посланный
Терка возвратился и донес, что Калиновича дома нет.
- Где ж это он? - спросил Петр Михайлыч.
- Да я ж почем знаю? - отвечал сердито инвалид и пошел было на печь; но
Петр Михайлыч, так как уж было часов шесть, воротил его и, отдав строжайшее
приказание закладывать сейчас же лошадь, хотел было тут же к слову побранить
старого грубияна за непослушание Калиновичу, о котором тот рассказал; но
Терка и слушать не хотел: хлопнул, по обыкновению, дверьми и ушел.
- Этакое допотопное животное! - проговорил Петр Михайлыч и принялся
бриться. Настенька тоже занялась своим туалетом. Никогда еще в жизнь свою не
старалась она одеться так к лицу, как в этот раз. Все маленькие уловки были
употреблены на это: черное шелковое платье украсилось бантиками из пунцовых
лент; хорошенькая головка была убрана спереди буклями, и надеты были очень
миленькие коралловые сережки; словом, она хотела в этом гордом и напыщенном
доме генеральши явиться достойною любви Калиновича, о которой там, вероятно,
уже знали. Петр Михайлыч между тем совсем оделся и начинал выходить из
терпенья.
- Опоздаем мы, непременно опоздаем и сделаем против хозяев невежливость
по милости этой Настасьи Петровны и хрыча-инвалида! - говорил он и потом
покорнейше просил пришедшего капитана поторопить каналью Терку. Тот,
конечно, сейчас же исполнил желание брата и пошел в сарай. Гаврилыч
действительно копался, так что капитан, чтоб пособить ему, сам натягивал
супонь и завазживал вожжи. Часам к восьми, наконец, все уладилось. Отец и
дочь поехали; но оказалось что сидеть вдвоем на знакомых нам дрожках было
очень уж неудобно. Настеньке между Петром Михайлычем и неуклюжим Теркой
оставалась только возможность завязнуть. На улице, как нарочно, была
страшная грязь и сеял, как из решета, мелкий, но спорый дождь. Несмотря на
это, Терк