- Я не помню, где-то читала, - вмешалась Полина, прищуривая глаза, -
что Пушкин любил, чтоб в обществе в нем видели больше светского человека, а
не писателя и поэта.
- Как вам, кузина, сказать, - возразил князь, - пожалуй, что да, а
пожалуй, и нет; вначале, в молодости, может быть, это и было. Я его
встречал, кроме Петербурга, в Молдавии и в Одессе, наконец, знал эту даму, в
которую он был влюблен, - и это была прелестнейшая женщина, каких когда-либо
создавал божий мир; ну, тогда, может быть, он желал казаться повесой, как
было это тогда в моде между всеми нами, молодежью... ну, а потом, когда
пошла эта всеобщая слава, наконец, внимание государя императора, звание
камер-юнкера - все это заставило его высоко ценить свое дарование.
- У Пушкина, я думаю, была и другая мерка своему таланту, - заметил
Калинович.
- Без сомнения, - подхватил князь, - но, что дороже всего было в нем, -
продолжал он, ударив себя по коленке, - так это его любовь к России: он,
кажется, старался изучить всякую в ней мелочь: и когда я вот бывал в
последние годы его жизни в Петербурге, заезжал к нему, он почти каждый раз
говорил мне: "Помилуй, князь, ты столько лет живешь и таскаешься по
провинциям: расскажи что-нибудь, как у вас, и что там делается". Только раз,
как нарочно перед самым моим отъездом в Петербург, случилось у нас в
губернии ужасное происшествие: появился некто Сольфини - итальянец ли, грек
ли, жид ли, не разберешь, но только живописец. Я тогда жил зиму в городе и,
так как вообще люблю искусства, приласкал его. Оказалось, что портреты
снимает удивительно: рисунок правильный, освещение эффектное, характерные
черты лица схвачены с неподражаемой меткостью, но ни конца, ни отделки,
особенно в аксессуарах, никакой; и это бы еще ничего, но хуже всего, что,
рисуя с вас портрет, он делался каким-то тираном вашим: сеансы продолжал
часов по семи, и - горе вам, если вы вздумаете встать и выйти: бросит кисть,
убежит и ни за какие деньги не станет продолжать работы. Точно то же сделал
он и с губернаторшей. Я ему замечаю, что подобная нетерпеливость, особенно в
отношении такой дамы, неуместна, а он мне на это очень наивно отвечает
обыкновенной своей поговоркой: "Я, съешь меня собака, художник, а не маляр;
она дура: я не могу с нее рисовать..." Как хотите, так и судите.
Полина засмеялась. Калинович тоже улыбнулся.
- Как, однако, князь, ты хорошо представляешь этого Сольфини; я как
будто вижу его перед собою, - сказала Полина.
- Да, я недурно копирую, - отвечал он и снова обратился к Калиновичу: -
В заключение всего-с: этот господин влюбляется в очень миленькую даму, жену
весьма почтенного человека, которая была, пожалуй, несколько кокетка, может
быть, несколько и завлекала его, даже не мудрено, что он ей и нравился,
потому что действительно был чрезвычайно красивый мужчина - высокий,
статный, с этими густыми черными волосами, с орлиным, римским носом; на
щеках, как два розовых листа, врезан румянец; но все-таки между ним и
какой-нибудь госпожою в ранге действительной статской советницы оставался
salto mortale...*. Ничего этого, конечно, Сольфини как свободный гражданин и
знать не хотел...
______________
* Букв. смертельный прыжок (итал.). Здесь - непроходимое расстояние.
- Воображаю его в этом состоянии! - перебила с улыбкою Полина.