- Ужасен! - продолжал князь. - Он начинает эту бедную женщину всюду
преследовать, так что муж не велел, наконец, пускать его к себе в дом; он
затевает еще больший скандал: вызывает его на дуэль; тот, разумеется,
отказывается; он ходит по городу с кинжалом и хочет его убить, так что муж
этот принужден был жаловаться губернатору - и нашего несчастного любовника,
без копейки денег, в одном пальто, в тридцать градусов мороза, высылают с
жандармом из города...
- Бедный! - подхватила Полина.
- Нет, вы погодите, чем еще кончилось! - перебил князь. - Начинается с
того, что Сольфини бежит с первой станции. Проходит несколько времени - о
нем ни слуху ни духу. Муж этой госпожи уезжает в деревню; она остается
одна... и тут различно рассказывают: одни - что будто бы Сольфини как из-под
земли вырос и явился в городе, подкупил людей и пробрался к ним в дом; а
другие говорят, что он писал к ней несколько писем, просил у ней свидания и
будто бы она согласилась.
- Очень может быть, что и согласилась: из одного чувства сострадания
можно решиться на это, - отнеслась Полина к Калиновичу.
- Очень может быть, - подтвердил тот.
- Конечно, - подхватил князь и продолжал, - но, как бы то ни было, он
входит к ней в спальню, запирает двери... и какого рода происходила между
ними сцена - неизвестно; только вдруг раздается сначала крик, потом
выстрелы. Люди прибегают, выламывают двери и находят два обнявшиеся трупа. У
Сольфини в руках по пистолету: один направлен в грудь этой госпожи, а другой
он вставил себе в рот и пробил насквозь череп.
- Ну, что это, князь? Как это ужасно и жалко!.. - проговорила Полина,
зажимая глаза.
Князь отвечал ей только пожатием плеч.
- Но при всех этих сумасбродствах, - снова продолжал он, - наконец, при
этом страшном характере, способном совершить преступление, Сольфини был
добрейший и благороднейший человек. Например, одна его черта: он очень любил
ходить в наш собор на архиерейскую службу, которая напоминала ему Рим и
папу. Там обыкновенно на паперти встречала его толпа нищих. "А, вы, бедные,
- говорил он, - вам нечего кушать!" - и все, сколько с ним ни было денег,
все раздавал.
- Артист! - сказала Полина и вздохнула.
- Артист в полном смысле этого слова, - повторил князь и призадумался,
как бы сбираясь с мыслями. - Все это, - начал он после нескольких минут
размышления, - я рассказал Пушкину; он выслушал, и чрез несколько дней мы
опять с ним встречаемся. "Знаешь ли, говорит, князь, я твоего итальянца
описываю? Заезжай завтра ко мне, я тебе прочту". Я еду... Начинает он мне
читать своего известного импровизатора. "Ну, что? Как тебе нравится?" -
спрашивает. "Превосходно, говорю: но что же тут общего с моим пустым
рассказом?" - "Очень много, отвечает: он подал мне мысль вывести природного
художника, импровизатора, посреди нашего холодного, эгоистического общества"
- и таким образом мой Сольфини обессмертился.
Весь этот длинный рассказ князя Полина выслушала с большим интересом,
Калинович тоже с полным вниманием, и одна только генеральша думала о другом:
голос ее старческого желудка был для нее могущественнее всего.
- Скоро ли мы будем обедать? - спросила она у дочери.
- Скоро, maman, - отвечала та.
Калинович понял, что время уехать, и встал.
- Au revoir, au revoir...* - начал было князь.
______________
преследовать, так что муж не велел, наконец, пускать его к себе в дом; он
затевает еще больший скандал: вызывает его на дуэль; тот, разумеется,
отказывается; он ходит по городу с кинжалом и хочет его убить, так что муж
этот принужден был жаловаться губернатору - и нашего несчастного любовника,
без копейки денег, в одном пальто, в тридцать градусов мороза, высылают с
жандармом из города...
- Бедный! - подхватила Полина.
- Нет, вы погодите, чем еще кончилось! - перебил князь. - Начинается с
того, что Сольфини бежит с первой станции. Проходит несколько времени - о
нем ни слуху ни духу. Муж этой госпожи уезжает в деревню; она остается
одна... и тут различно рассказывают: одни - что будто бы Сольфини как из-под
земли вырос и явился в городе, подкупил людей и пробрался к ним в дом; а
другие говорят, что он писал к ней несколько писем, просил у ней свидания и
будто бы она согласилась.
- Очень может быть, что и согласилась: из одного чувства сострадания
можно решиться на это, - отнеслась Полина к Калиновичу.
- Очень может быть, - подтвердил тот.
- Конечно, - подхватил князь и продолжал, - но, как бы то ни было, он
входит к ней в спальню, запирает двери... и какого рода происходила между
ними сцена - неизвестно; только вдруг раздается сначала крик, потом
выстрелы. Люди прибегают, выламывают двери и находят два обнявшиеся трупа. У
Сольфини в руках по пистолету: один направлен в грудь этой госпожи, а другой
он вставил себе в рот и пробил насквозь череп.
- Ну, что это, князь? Как это ужасно и жалко!.. - проговорила Полина,
зажимая глаза.
Князь отвечал ей только пожатием плеч.
- Но при всех этих сумасбродствах, - снова продолжал он, - наконец, при
этом страшном характере, способном совершить преступление, Сольфини был
добрейший и благороднейший человек. Например, одна его черта: он очень любил
ходить в наш собор на архиерейскую службу, которая напоминала ему Рим и
папу. Там обыкновенно на паперти встречала его толпа нищих. "А, вы, бедные,
- говорил он, - вам нечего кушать!" - и все, сколько с ним ни было денег,
все раздавал.
- Артист! - сказала Полина и вздохнула.
- Артист в полном смысле этого слова, - повторил князь и призадумался,
как бы сбираясь с мыслями. - Все это, - начал он после нескольких минут
размышления, - я рассказал Пушкину; он выслушал, и чрез несколько дней мы
опять с ним встречаемся. "Знаешь ли, говорит, князь, я твоего итальянца
описываю? Заезжай завтра ко мне, я тебе прочту". Я еду... Начинает он мне
читать своего известного импровизатора. "Ну, что? Как тебе нравится?" -
спрашивает. "Превосходно, говорю: но что же тут общего с моим пустым
рассказом?" - "Очень много, отвечает: он подал мне мысль вывести природного
художника, импровизатора, посреди нашего холодного, эгоистического общества"
- и таким образом мой Сольфини обессмертился.
Весь этот длинный рассказ князя Полина выслушала с большим интересом,
Калинович тоже с полным вниманием, и одна только генеральша думала о другом:
голос ее старческого желудка был для нее могущественнее всего.
- Скоро ли мы будем обедать? - спросила она у дочери.
- Скоро, maman, - отвечала та.
Калинович понял, что время уехать, и встал.
- Au revoir, au revoir...* - начал было князь.
______________