болезни.
- Monsieur Калинович, вероятно, не имел времени скучать этот год,
потому что занят был сочинением своего прекрасного романа, - подхватил
князь.
- Этот роман написан года два назад, - сказал Калинович.
- А вы давно уж занимаетесь литературой? - спросила Полина.
- Да, - отвечал Калинович.
- Стало быть, вы только не торопитесь печатать, - подхватил князь, - и
это прекрасно: чем строже к самому себе, тем лучше. В литературе, как и в
жизни, нужно помнить одно правило, что человек будет тысячу раз раскаиваться
в том, что говорил много, но никогда, что мало. Прекрасно, прекрасно! -
повторял он и потом, помолчав, продолжал: - Но уж теперь, когда вы выступили
так блистательно на это поприще, у вас, вероятно, много и написано и
предположено.
- Предположений много, но пока ничего нет еще конченного в такой мере,
чтоб я решился печатать, - отвечал Калинович.
- Прекрасно, прекрасно! - опять подхватил князь. - И как ни велико наше
нетерпение прочесть что-нибудь новое из ваших трудов, однако не меньше того
желаем, чтоб вы, сделав такой успешный шаг, успевали еще больше, и потому не
смеем торопить: обдумывайте, обсуживайте... По первому вашему опыту мы ждем
от вас вполне зрелого и капитального...
Калинович поклонился.
- Ей-богу, так, - продолжал князь, - я говорю вам не льстя, а как
истинный почитатель всякого таланта.
- Как, я думаю, трудно сочинять - я часто об этом думаю, - сказала
Полина. - Когда, судя по себе, письма иногда не в состоянии написать, а тут
надобно сочинить целый роман! В это время, я полагаю, ни о чем другом не
надобно думать, а то сейчас потеряешь нить мыслей и рассеешься.
- Особенную способность, ma cousine, я полагаю, надо иметь, - возразил
князь, - живую фантазию, сильное воображение. И я вот, по моей кочующей
жизни в России и за границей, много был знаком с разного рода писателями и
художниками, начиная с какого-нибудь провинциального актера до Г„те,
которому имел честь представляться в качестве русского путешественника, и,
признаюсь, в каждом из них замечал что-то особенное, не похожее на нас,
грешных, ну, и, кроме того, не говоря об уме (дурака писателя и артиста я не
могу даже себе представить), но, кроме ума, у большей части из них
прекрасное и благородное сердце.
- А сами, князь, вы никогда не занимались литературой, не писали? -
спросил скромно Калинович.
- О боже мой, нет! - воскликнул князь. - Какой я писатель! Я занят
другим, да и писать не умею.
- Последнему, кажется, нельзя поверить, - заметил в том же тоне
Калинович.
- Действительно не умею, - отвечал князь, - хоть и жил почти весь век
свой между литераторами и, надобно сказать, имел много дорогих и милых для
меня знакомств между этими людьми, - прибавил он, вздохнув.
Разговор на некоторое время прервался.
- С Пушкиным, ваше сиятельство, вероятно, изволили быть знакомы? -
начал Калинович.
- Даже очень. Мы почти вместе росли, вместе стали выезжать молодыми
людьми в свет: я - гвардейским прапорщиком, а он, кажется, служил тогда в
иностранной коллегии... C'etait un homme de genie...* в полном смысле этих
слов. Он, Баратынский{128}, Дельвиг{128}, Павел Нащокин{128} - а этот даже
служил со мной в одном полку, - все это были молодые люди одного кружка.
______________
* Это был гений... (франц.).
- Monsieur Калинович, вероятно, не имел времени скучать этот год,
потому что занят был сочинением своего прекрасного романа, - подхватил
князь.
- Этот роман написан года два назад, - сказал Калинович.
- А вы давно уж занимаетесь литературой? - спросила Полина.
- Да, - отвечал Калинович.
- Стало быть, вы только не торопитесь печатать, - подхватил князь, - и
это прекрасно: чем строже к самому себе, тем лучше. В литературе, как и в
жизни, нужно помнить одно правило, что человек будет тысячу раз раскаиваться
в том, что говорил много, но никогда, что мало. Прекрасно, прекрасно! -
повторял он и потом, помолчав, продолжал: - Но уж теперь, когда вы выступили
так блистательно на это поприще, у вас, вероятно, много и написано и
предположено.
- Предположений много, но пока ничего нет еще конченного в такой мере,
чтоб я решился печатать, - отвечал Калинович.
- Прекрасно, прекрасно! - опять подхватил князь. - И как ни велико наше
нетерпение прочесть что-нибудь новое из ваших трудов, однако не меньше того
желаем, чтоб вы, сделав такой успешный шаг, успевали еще больше, и потому не
смеем торопить: обдумывайте, обсуживайте... По первому вашему опыту мы ждем
от вас вполне зрелого и капитального...
Калинович поклонился.
- Ей-богу, так, - продолжал князь, - я говорю вам не льстя, а как
истинный почитатель всякого таланта.
- Как, я думаю, трудно сочинять - я часто об этом думаю, - сказала
Полина. - Когда, судя по себе, письма иногда не в состоянии написать, а тут
надобно сочинить целый роман! В это время, я полагаю, ни о чем другом не
надобно думать, а то сейчас потеряешь нить мыслей и рассеешься.
- Особенную способность, ma cousine, я полагаю, надо иметь, - возразил
князь, - живую фантазию, сильное воображение. И я вот, по моей кочующей
жизни в России и за границей, много был знаком с разного рода писателями и
художниками, начиная с какого-нибудь провинциального актера до Г„те,
которому имел честь представляться в качестве русского путешественника, и,
признаюсь, в каждом из них замечал что-то особенное, не похожее на нас,
грешных, ну, и, кроме того, не говоря об уме (дурака писателя и артиста я не
могу даже себе представить), но, кроме ума, у большей части из них
прекрасное и благородное сердце.
- А сами, князь, вы никогда не занимались литературой, не писали? -
спросил скромно Калинович.
- О боже мой, нет! - воскликнул князь. - Какой я писатель! Я занят
другим, да и писать не умею.
- Последнему, кажется, нельзя поверить, - заметил в том же тоне
Калинович.
- Действительно не умею, - отвечал князь, - хоть и жил почти весь век
свой между литераторами и, надобно сказать, имел много дорогих и милых для
меня знакомств между этими людьми, - прибавил он, вздохнув.
Разговор на некоторое время прервался.
- С Пушкиным, ваше сиятельство, вероятно, изволили быть знакомы? -
начал Калинович.
- Даже очень. Мы почти вместе росли, вместе стали выезжать молодыми
людьми в свет: я - гвардейским прапорщиком, а он, кажется, служил тогда в
иностранной коллегии... C'etait un homme de genie...* в полном смысле этих
слов. Он, Баратынский{128}, Дельвиг{128}, Павел Нащокин{128} - а этот даже
служил со мной в одном полку, - все это были молодые люди одного кружка.
______________
* Это был гений... (франц.).