* До свиданья, до свиданья... (франц.).
- Monsieur Калинович, может быть, будет так добр, что отобедает у нас?
- произнесла вдруг Полина.
По лицу князя пробежала опять мгновенная и едва заметная улыбка.
- Прекрасно, прекрасно! Это продолжит еще несколько часов нашу приятную
беседу, - подхватил он.
Калинович поклонился.
- Прекрасно, прекрасно, - повторил князь, - кладите вашу шляпу и
присядьте.
Калинович сел, и опять началась довольно одушевленная беседа, в
которой, разумеется, больше всех говорил князь, и все больше о литературе.
Он хвалил направление нынешних писателей, направление умное, практическое, в
котором, благодаря бога, не стало капли приторной чувствительности двадцатых
годов; радовался вечному истреблению од, ходульных драм, которые своей
высокопарной ложью в каждом здравомыслящем человеке могли только развивать
желчь; радовался, наконец, совершенному изгнанию стихов к ней, к луне, к
звездам; похвалил внешнюю блестящую сторону французской литературы и
отозвался с уважением об английской - словом, явился в полном смысле
литературным дилетантом и, как можно подозревать, весь рассказ о Сольфини
изобрел, желая тем показать молодому литератору свою симпатию к художникам и
любовь к искусствам, а вместе с тем намекнуть и на свое знакомство с
Пушкиным, великим поэтом и человеком хорошего круга, - Пушкиным, которому,
как известно, в дружбу напрашивались после его смерти не только люди
совершенно ему незнакомые, но даже печатные враги его, в силу той невинной
слабости, что всякому маленькому смертному приятно стать поближе к великому
человеку и хоть одним лучом его славы осветить себя. Все это Калинович, при
его уме и проницательности, казалось бы, должен был сейчас же увидеть и
понять, но он ничего подобного даже не заметил. Что делать! Князь очень уж
ловко подошел с заднего крыльца к его собственному сердцу и очень тонко
польстил ему самому; а курение нашему я, даже самое грубое, имеет, как
хотите, одуряющее свойство. Очень много на свете людей, сердце которых
нельзя тронуть ни мольбами, ни слезами, ни вопиющей правдой, но польсти им -
и они смягчатся до нежности, до службы; а герой мой, должно сказать, по
преимуществу принадлежал к этому разряду.
В четыре часа с половиной Полина, князь и Калинович сели за стол.
Генеральша кушала у себя в спальне. Прислуживала целая стая ливрейных
гайдуков. Кушанье подавалось в серебряной миске и на серебряных блюдах. Обед
был на славу, какой только можно приготовить в уездном городе. У генеральши
остался еще после покойного ее мужа, бывшего лет одиннадцать кавалерийским
полковым командиром, щегольской повар, который - увы! - после смерти
покойного барина изнывал в бездействии, практикуя себя в создании
картофельного супа и жареной печенки, и деятельность его вызывалась тогда
только, когда приезжал князь; ему выдавалась провизия, какую он хотел и
сколько хотел, и старик умел себя показать!.. После всякого почти обеда
князь, встречая его, не упускал случая обласкать.
- Чудо, прелесть! - говорил он, целуя кончики пальцев. - Вы, Григорий
Васильич, решительно талант.
Григорий Васильев при этом мрачно на него взглядывал.
- Не у чего мне, ваше сиятельство, таланту быть, в кухарки нынче
поступил, только и умею овсяную кашицу варить, - отвечал он,
- Monsieur Калинович, может быть, будет так добр, что отобедает у нас?
- произнесла вдруг Полина.
По лицу князя пробежала опять мгновенная и едва заметная улыбка.
- Прекрасно, прекрасно! Это продолжит еще несколько часов нашу приятную
беседу, - подхватил он.
Калинович поклонился.
- Прекрасно, прекрасно, - повторил князь, - кладите вашу шляпу и
присядьте.
Калинович сел, и опять началась довольно одушевленная беседа, в
которой, разумеется, больше всех говорил князь, и все больше о литературе.
Он хвалил направление нынешних писателей, направление умное, практическое, в
котором, благодаря бога, не стало капли приторной чувствительности двадцатых
годов; радовался вечному истреблению од, ходульных драм, которые своей
высокопарной ложью в каждом здравомыслящем человеке могли только развивать
желчь; радовался, наконец, совершенному изгнанию стихов к ней, к луне, к
звездам; похвалил внешнюю блестящую сторону французской литературы и
отозвался с уважением об английской - словом, явился в полном смысле
литературным дилетантом и, как можно подозревать, весь рассказ о Сольфини
изобрел, желая тем показать молодому литератору свою симпатию к художникам и
любовь к искусствам, а вместе с тем намекнуть и на свое знакомство с
Пушкиным, великим поэтом и человеком хорошего круга, - Пушкиным, которому,
как известно, в дружбу напрашивались после его смерти не только люди
совершенно ему незнакомые, но даже печатные враги его, в силу той невинной
слабости, что всякому маленькому смертному приятно стать поближе к великому
человеку и хоть одним лучом его славы осветить себя. Все это Калинович, при
его уме и проницательности, казалось бы, должен был сейчас же увидеть и
понять, но он ничего подобного даже не заметил. Что делать! Князь очень уж
ловко подошел с заднего крыльца к его собственному сердцу и очень тонко
польстил ему самому; а курение нашему я, даже самое грубое, имеет, как
хотите, одуряющее свойство. Очень много на свете людей, сердце которых
нельзя тронуть ни мольбами, ни слезами, ни вопиющей правдой, но польсти им -
и они смягчатся до нежности, до службы; а герой мой, должно сказать, по
преимуществу принадлежал к этому разряду.
В четыре часа с половиной Полина, князь и Калинович сели за стол.
Генеральша кушала у себя в спальне. Прислуживала целая стая ливрейных
гайдуков. Кушанье подавалось в серебряной миске и на серебряных блюдах. Обед
был на славу, какой только можно приготовить в уездном городе. У генеральши
остался еще после покойного ее мужа, бывшего лет одиннадцать кавалерийским
полковым командиром, щегольской повар, который - увы! - после смерти
покойного барина изнывал в бездействии, практикуя себя в создании
картофельного супа и жареной печенки, и деятельность его вызывалась тогда
только, когда приезжал князь; ему выдавалась провизия, какую он хотел и
сколько хотел, и старик умел себя показать!.. После всякого почти обеда
князь, встречая его, не упускал случая обласкать.
- Чудо, прелесть! - говорил он, целуя кончики пальцев. - Вы, Григорий
Васильич, решительно талант.
Григорий Васильев при этом мрачно на него взглядывал.
- Не у чего мне, ваше сиятельство, таланту быть, в кухарки нынче
поступил, только и умею овсяную кашицу варить, - отвечал он,