ачинавший свою уездную карьеру, ласкал всех добрым
взглядом. Два рыжие писца, родные братья Медиокритского, тоже молодые люди,
владевшие замечательно красивым почерком, стояли у стеклянных дверей
присутствия и обнаруживали большое внимание к тому, что там происходило.
Всех занимал некто, приехавший в город, помещик Прохоров, мужчина лет
шестидесяти и громаднейшего роста. По случаю спора о военной службе он делал
теперь кочергой, как бы ружьем, разные артикулы и маршировал. Судья ему
командовал: "Раз, два! Раз, два!" - говорил он, колотя себя по ляжке.
Прохоров, с крупными каплями поту на лице, маршировал самым добросовестным
образом. "Стой!" - скомандовал судья. Прохоров остановился. "Дирекция
налево!" - крикнул судья. Прохоров повернул несколько налево свои бычачьи
глаза. "Заряжение на двенадцать темпов!" - скомандовал судья. Прохоров
сначала представил, что как будто бы он вынул патрон, потом скусил его,
опустил в дуло, прибил шомполом, наконец, взвел курок, прицелился. "Пли!" -
крикнул судья. Прохоров выпалил ртом. "Чисто делает", - заметил непременный
член заседателю. - "Еще бы!" - подтвердил тот.
В подобном обществе странно бы, казалось, и совершенно бесполезно
начинать разговор о литературе, но Петр Михайлыч не утерпел и, прежде еще
высмотрев на окне именно тот нумер газеты, в котором был расхвален
Калинович, взял его, проговоря скороговоркой:
- Про здешнего одного господина тут пишут, - и прочел весь отзыв вслух.
При этой выходке его все потупились и молчали, как будто старик сказал
какую-нибудь глупость или сделал неприличный поступок.
- Что уж, господа, ученое звание, про вас и говорить! Вам и книги в
руки, - сказал Прохоров, делая кочергой на караул.
Петру Михайлычу это показалось обидно.
- Что ж, книги в руки? В книгах, сударь, ничего нет худого; тут не над
чем, кажется, смеяться, - заметил он.
- Что ж, плакать, что ли, нам над вашими книгами, - сострил Прохоров.
Все засмеялись.
Петр Михайлыч промолчал и поспешил уйти.
С месяц потом он ни с кем не заговаривал о Калиновиче и даже в сцене с
князем, как мы видели, приступил к этому довольно осторожно. Но любезность
того сразу, так сказать, искупила для старика все его неудачи по этому
предмету и умилила его до глубины души. Услышав звон к поздней обедне, он
пошел в собор поблагодарить бога, что уж и в провинции начинает
распространяться образование, особенно в дворянском быту, где прежде были
только кутилы, собачники, картежники, никогда не читавшие никаких книг.
Князь между тем заехал к Калиновичу на минуту и, выехав от него, завернул к
старой барышне-помещице, у которой, по ее просьбе и к успокоению ее, сделал
строгое внушение двум ее краснощеким горничным, чтоб они служили госпоже
хорошо и не делали, что прежде делали.
В доме генеральши между тем, по случаю приезда гостя, происходила
суетня: ключница отвешивала сахар, лакеи заливали в лампы масло и
приготовляли стеариновые свечи; худощавый метрдотель успел уже сбегать в
ряды и захватить всю крупную рыбу, купил самого высшего сорта говядины и
взял в погребке очень дорогого рейнвейна. Князь был большой гастроном и пил
за столом только один рейнвейн высокой цены. Часу в первом генеральша
перешла из спальни в гостиную и, обложившись подушками, села на свой любимый
угловой диван.
взглядом. Два рыжие писца, родные братья Медиокритского, тоже молодые люди,
владевшие замечательно красивым почерком, стояли у стеклянных дверей
присутствия и обнаруживали большое внимание к тому, что там происходило.
Всех занимал некто, приехавший в город, помещик Прохоров, мужчина лет
шестидесяти и громаднейшего роста. По случаю спора о военной службе он делал
теперь кочергой, как бы ружьем, разные артикулы и маршировал. Судья ему
командовал: "Раз, два! Раз, два!" - говорил он, колотя себя по ляжке.
Прохоров, с крупными каплями поту на лице, маршировал самым добросовестным
образом. "Стой!" - скомандовал судья. Прохоров остановился. "Дирекция
налево!" - крикнул судья. Прохоров повернул несколько налево свои бычачьи
глаза. "Заряжение на двенадцать темпов!" - скомандовал судья. Прохоров
сначала представил, что как будто бы он вынул патрон, потом скусил его,
опустил в дуло, прибил шомполом, наконец, взвел курок, прицелился. "Пли!" -
крикнул судья. Прохоров выпалил ртом. "Чисто делает", - заметил непременный
член заседателю. - "Еще бы!" - подтвердил тот.
В подобном обществе странно бы, казалось, и совершенно бесполезно
начинать разговор о литературе, но Петр Михайлыч не утерпел и, прежде еще
высмотрев на окне именно тот нумер газеты, в котором был расхвален
Калинович, взял его, проговоря скороговоркой:
- Про здешнего одного господина тут пишут, - и прочел весь отзыв вслух.
При этой выходке его все потупились и молчали, как будто старик сказал
какую-нибудь глупость или сделал неприличный поступок.
- Что уж, господа, ученое звание, про вас и говорить! Вам и книги в
руки, - сказал Прохоров, делая кочергой на караул.
Петру Михайлычу это показалось обидно.
- Что ж, книги в руки? В книгах, сударь, ничего нет худого; тут не над
чем, кажется, смеяться, - заметил он.
- Что ж, плакать, что ли, нам над вашими книгами, - сострил Прохоров.
Все засмеялись.
Петр Михайлыч промолчал и поспешил уйти.
С месяц потом он ни с кем не заговаривал о Калиновиче и даже в сцене с
князем, как мы видели, приступил к этому довольно осторожно. Но любезность
того сразу, так сказать, искупила для старика все его неудачи по этому
предмету и умилила его до глубины души. Услышав звон к поздней обедне, он
пошел в собор поблагодарить бога, что уж и в провинции начинает
распространяться образование, особенно в дворянском быту, где прежде были
только кутилы, собачники, картежники, никогда не читавшие никаких книг.
Князь между тем заехал к Калиновичу на минуту и, выехав от него, завернул к
старой барышне-помещице, у которой, по ее просьбе и к успокоению ее, сделал
строгое внушение двум ее краснощеким горничным, чтоб они служили госпоже
хорошо и не делали, что прежде делали.
В доме генеральши между тем, по случаю приезда гостя, происходила
суетня: ключница отвешивала сахар, лакеи заливали в лампы масло и
приготовляли стеариновые свечи; худощавый метрдотель успел уже сбегать в
ряды и захватить всю крупную рыбу, купил самого высшего сорта говядины и
взял в погребке очень дорогого рейнвейна. Князь был большой гастроном и пил
за столом только один рейнвейн высокой цены. Часу в первом генеральша
перешла из спальни в гостиную и, обложившись подушками, села на свой любимый
угловой диван.