были до того преисполнены, что он в первое же воскресенье завел на эту тему
речь со стариком купцом, церковным старостой, выходя с ним после заутрени из
церкви.
- Вот вы, некоторые из купечества, избегаете образовывать детей ваших.
Это очень нехорошо! - начал было он.
Староста, старик, старинный, закоренелый, скупой, но умный и прехитрый,
полагая, что не на его ли счет будет что-нибудь говориться, повернул голову
несколько набок и стал прислушиваться единственно слышавшим правым ухом, на
которое, впрочем, смотря по обстоятельствам, притворялся тоже иногда глухим.
- Теперь вот мой преемник, смотритель, - продолжал Петр Михайлыч, -
сирота круглый, бедняк, а по образованию своему делается сочинителем: стало
быть, человеком знатным и богатым.
Купец только пожал плечами.
- Всякому, сударь, доложить вам, человеку свое счастье! - сказал он,
вздохнув, и потом, приподняв фуражку и проговоря: - Прощенья просим, ваше
высокоблагородие! - поворотил в свой переулок и скрылся за тяжеловесную
дубовую калитку, которую, кроме защелки, запер еще припором и спустил с цепи
собаку.
Отнеся такое невнимание не более как к невежеству русского купечества,
Петр Михайлыч в тот же день, придя на почту отправить письмо, не преминул
заговорить о любимом своем предмете с почтмейстером, которого он считал, по
образованию, первым после себя человеком.
- Вы знаете моего преемника? - спросил он.
- Был, сударь, у меня, - отвечал тот и почему-то вздохнул.
- Сочинение теперь написал, которым прославился на всю Россию.
- Какое-с это? О господи помилуй! - проговорил почтмейстер, кидая по
обыкновению короткий взгляд на образа.
- Романическое!
Почтмейстер поглядел несколько времени через очки на Петра Михайлыча
как бы с видом некоторого сожаления.
- Нам с вами, в наши лета, пора бы и другие книжки уж почитывать, -
проговорил он.
- Что ж, я почитываю и те и другие, - отвечал Петр Михайлыч, заметно
сконфуженный этим замечанием, и потом, посеменив еще несколько времени
ногами, раскланялся.
- Умный бы старик, но очень уж односторонен, - говорил он, идя домой, и
все еще, видно, мало наученный этими опытами, на той же неделе придя в
казначейство получать пенсию, не утерпел и заговорил с казначеем о
Калиновиче.
- Сам ходит новый смотритель к вам в кладовую ставить шкатулку-то? -
спросил он его так, будто к слову.
- Сам, - отвечал казначей и икнул.
- Роман он сочинил, и за какие-нибудь сто печатных страничек ему
шестьсот рублей серебром отсыплют.
Петр Михайлыч желал поразить казначея, как и Палагею Евграфовну,
деньгами; но тот и на это ничего не сказал, а только опять икнул. Годнев,
наконец, понял, что этот разговор нисколько не интересовал казнохранителя, а
потому поднялся.
- До свиданья, - сказал он.
- До свиданья, - проговорил казначей и еще раз икнул.
"Эк его!" - подумал про себя Петр Михайлыч и заметил вслух:
- Верно, желудок испортили: все икаете?
- Нет, так, поминает кто-нибудь, - отвечал казначей.
Выйдя на крыльцо, Петр Михайлыч некоторое время стоял в раздумье. - Ну,
попробую еще, - проговорил он и взобрался в земский суд, где застал довольно
большую компанию: исправника, непременного члена и, кроме того, судью и
заседателя: они пришли из своего суда посидеть в земский. Секретарь, молодой
еще человек, только что н