ько ни к кому не относящуюся. Кто бы к нему ни
обращался с какой просьбой: просила ли, обливаясь горькими слезами, вдова
помещица похлопотать, когда он ехал в Петербург, о помещении детей в
какое-нибудь заведение, прибегал ли к покровительству его попавшийся во
взятках полупьяный чиновник - отказа никому и никогда не было; имели ли
окончательный успех или нет эти просьбы - то другое дело. Большей частью
они, по стечению обстоятельств, не исполнялись. Кроме того, знакомясь с
новым лицом, князь имел удивительную способность с первого же раза угадывать
конек каждого и направлял обыкновенно разговор на самые интересные для того
предметы. Вследствие этого все новые знакомые, особенно лица, почему-либо
нужные князю, всегда приходили в восторг от знакомства с ним. Семь
губернаторов, сменявшиеся в последнее время один после другого, считали его
самым благородным и преданным себе человеком и искали только случая сделать
ему что-нибудь приятное. Прочие власти тоже, начиная с председателей палат
до последнего писца в ратуше, готовы были служить для него по службе всем,
что только от них зависело. В деревне своей князь жил в полном смысле
барином, имел четырех детей, из которых два сына служили в кавалергардах, а
у старшей дочери, с самой ее колыбели, были и немки, и француженки, и
англичанки, стоившие, вероятно, тысяч. Сам он почти каждый год два - три
месяца жил в Петербурге, а года два назад ездил даже, по случаю болезни
жены, со всем семейством за границу, на воды и провел там все лето. При
таких широких размахах жизни князь, казалось, давно бы должен был
промотаться в пух, тем более, что после отца, известного мота, он получил,
как все очень хорошо знали, каких-нибудь триста душ, да и те в залоге. Женат
был на даме очень милой, образованной, некогда красавице и певице, но за
которой тоже ничего не взял. Несмотря, однако, на все это, он не только не
проматывался, но еще приобретал, и вместо трехсот душ у него уже была с
лишком тысяча. К объяснению всего этого ходило, конечно, по губернии
несколько темных и неопределенных слухов, вроде того, например, как чересчур
уж хозяйственные в свою пользу распоряжения по одному огромному имению,
находившемуся у князя под опекой; участие в постройке дома на дворянские
суммы, который потом развалился; участие будто бы в Петербурге в одной
торговой компании, в которой князь был распорядителем и в которой потом все
участники потеряли безвозвратно свои капиталы; отношения князя к одному
очень важному и значительному лицу, его прежнему благодетелю, который любил
его, как родного сына, а потом вдруг удалил от себя и даже запретил называть
при себе его имя, и, наконец, очень тесная дружба с домом генеральши, и ту
как-то различно понимали: кто обращал особенное внимание на то, что для
самой старухи каждое слово князя было законом, и что она, дрожавшая над
каждой копейкой, ничего для него не жалела и, как известно по маклерским
книгам, лет пять назад дала ему под вексель двадцать тысяч серебром, а
другие говорили, что m-lle Полина дружнее с князем, чем мать, и что, когда
он приезжал, они, отправив старуху спать, по нескольку часов сидят вдвоем,
затворившись в кабинете - и так далее... Всему этому, конечно, большая часть
знакомых князя не верила; а если кто отчасти и верил или даже сам доподлинно
знал, так не сч
обращался с какой просьбой: просила ли, обливаясь горькими слезами, вдова
помещица похлопотать, когда он ехал в Петербург, о помещении детей в
какое-нибудь заведение, прибегал ли к покровительству его попавшийся во
взятках полупьяный чиновник - отказа никому и никогда не было; имели ли
окончательный успех или нет эти просьбы - то другое дело. Большей частью
они, по стечению обстоятельств, не исполнялись. Кроме того, знакомясь с
новым лицом, князь имел удивительную способность с первого же раза угадывать
конек каждого и направлял обыкновенно разговор на самые интересные для того
предметы. Вследствие этого все новые знакомые, особенно лица, почему-либо
нужные князю, всегда приходили в восторг от знакомства с ним. Семь
губернаторов, сменявшиеся в последнее время один после другого, считали его
самым благородным и преданным себе человеком и искали только случая сделать
ему что-нибудь приятное. Прочие власти тоже, начиная с председателей палат
до последнего писца в ратуше, готовы были служить для него по службе всем,
что только от них зависело. В деревне своей князь жил в полном смысле
барином, имел четырех детей, из которых два сына служили в кавалергардах, а
у старшей дочери, с самой ее колыбели, были и немки, и француженки, и
англичанки, стоившие, вероятно, тысяч. Сам он почти каждый год два - три
месяца жил в Петербурге, а года два назад ездил даже, по случаю болезни
жены, со всем семейством за границу, на воды и провел там все лето. При
таких широких размахах жизни князь, казалось, давно бы должен был
промотаться в пух, тем более, что после отца, известного мота, он получил,
как все очень хорошо знали, каких-нибудь триста душ, да и те в залоге. Женат
был на даме очень милой, образованной, некогда красавице и певице, но за
которой тоже ничего не взял. Несмотря, однако, на все это, он не только не
проматывался, но еще приобретал, и вместо трехсот душ у него уже была с
лишком тысяча. К объяснению всего этого ходило, конечно, по губернии
несколько темных и неопределенных слухов, вроде того, например, как чересчур
уж хозяйственные в свою пользу распоряжения по одному огромному имению,
находившемуся у князя под опекой; участие в постройке дома на дворянские
суммы, который потом развалился; участие будто бы в Петербурге в одной
торговой компании, в которой князь был распорядителем и в которой потом все
участники потеряли безвозвратно свои капиталы; отношения князя к одному
очень важному и значительному лицу, его прежнему благодетелю, который любил
его, как родного сына, а потом вдруг удалил от себя и даже запретил называть
при себе его имя, и, наконец, очень тесная дружба с домом генеральши, и ту
как-то различно понимали: кто обращал особенное внимание на то, что для
самой старухи каждое слово князя было законом, и что она, дрожавшая над
каждой копейкой, ничего для него не жалела и, как известно по маклерским
книгам, лет пять назад дала ему под вексель двадцать тысяч серебром, а
другие говорили, что m-lle Полина дружнее с князем, чем мать, и что, когда
он приезжал, они, отправив старуху спать, по нескольку часов сидят вдвоем,
затворившись в кабинете - и так далее... Всему этому, конечно, большая часть
знакомых князя не верила; а если кто отчасти и верил или даже сам доподлинно
знал, так не сч