капитану.
Таким образом кончился этот маленький банкет, на котором так много и
так искренно сочувствовали и радовались успеху Калиновича.
"Родятся же на свете такие добрые и хорошие люди!" - думал он,
возвращаясь в раздумье на свою квартиру.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Покуда происходили такого рода знаменательные происшествия в моем
маленьком мирку, в доме генеральши следовали одна за другой неприятности.
Первоначально с ней сделался, бог уж знает отчего, удар, который хотя и
миновался без особенно важных последствий, но имел некоторое влияние на ее
умственные способности. Исправница, успевшая окончательно втереться к ним в
дом, рассказывала, что m-lle Полина была в совершенном отчаянии. Любя мать,
она в душе страдала больше, нежели сама больная, тем более, что, как она ни
уговаривала, как ни умоляла ее ехать в Москву или хотя бы в губернский город
пользоваться - та и слышать не хотела. "После болезни скупость ее, -
прибавляла исправница по секрету, - еще больше увеличилась". А между тем на
второй неделе поста старушку постигла еще новая неприятность. Медиокритский,
остававшийся ее поверенным, потеряв место, недели две безвыходно пил в
известном трактире. Генеральша, не зная этого, доверила ему, как и прежде
часто случалось, получить с почты тысячу рублей серебром. Тот получил - и с
тех пор более не являлся, скрылся даже из города неизвестно куда. Можете
судить, какое впечатление произвела эта дерзость и потеря такой значительной
суммы на больную! С ней опять сделалось что-то вроде параличного припадка,
так что никаких сил более недоставало у m-lle Полины. Она написала
коротенькую, но раздушенную записочку к князю Ивану и отправила потихоньку с
нарочным. Тот на другой же день приехал. Генеральша, никак не ожидавшая
князя, очень ему обрадовалась. В какие-нибудь четверть часа он так ее
разговорил, успокоил, что она захотела перебраться из спальни в гостиную, а
князь между тем отправился повидаться кой с кем из своих знакомых.
В дальнейшем ходе романа лицо это примет довольно серьезное участие, а
потому я считаю необходимым сообщить о нем несколько подробностей. Некогда
адъютант гвардейского генерала, щеголявшего своими адъютантами, а теперь
прекрасно живущий помещик, он считался одним из первых тузов. Несмотря на
свои пятьдесят лет, князь мог еще быть назван, по всей справедливости,
мужчиною замечательной красоты: благообразный с лица и несколько уж
плешивый, что, впрочем, к нему очень шло, среднего роста, умеренно полный, с
маленькими, красивыми руками, одетый всегда молодо, щеголевато и со вкусом,
он имел те приятные манеры, которые напоминали несколько манеры ветреных, но
милых маркизов. К этой наружности князь присоединял самое обаятельное, самое
светское обращение: знакомый почти со всей губернией, он обыкновенно с
помещиками богатыми и чиновниками значительными был до утонченности вежлив и
даже несколько почтителен; к дворянам же небогатым и чиновникам неважным
относился необыкновенно ласково и обязательно и вообще, кажется, во всю свою
жизнь, кроме приятного и лестного, никому ничего не говорил. Никогда никто
не слыхал, чтоб он о ком-нибудь отозвался в резких выражениях, дурно или
насмешливо, хоть в то же время любил и умел, особенно на французском языке,
сказать остроту, но тол
Таким образом кончился этот маленький банкет, на котором так много и
так искренно сочувствовали и радовались успеху Калиновича.
"Родятся же на свете такие добрые и хорошие люди!" - думал он,
возвращаясь в раздумье на свою квартиру.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Покуда происходили такого рода знаменательные происшествия в моем
маленьком мирку, в доме генеральши следовали одна за другой неприятности.
Первоначально с ней сделался, бог уж знает отчего, удар, который хотя и
миновался без особенно важных последствий, но имел некоторое влияние на ее
умственные способности. Исправница, успевшая окончательно втереться к ним в
дом, рассказывала, что m-lle Полина была в совершенном отчаянии. Любя мать,
она в душе страдала больше, нежели сама больная, тем более, что, как она ни
уговаривала, как ни умоляла ее ехать в Москву или хотя бы в губернский город
пользоваться - та и слышать не хотела. "После болезни скупость ее, -
прибавляла исправница по секрету, - еще больше увеличилась". А между тем на
второй неделе поста старушку постигла еще новая неприятность. Медиокритский,
остававшийся ее поверенным, потеряв место, недели две безвыходно пил в
известном трактире. Генеральша, не зная этого, доверила ему, как и прежде
часто случалось, получить с почты тысячу рублей серебром. Тот получил - и с
тех пор более не являлся, скрылся даже из города неизвестно куда. Можете
судить, какое впечатление произвела эта дерзость и потеря такой значительной
суммы на больную! С ней опять сделалось что-то вроде параличного припадка,
так что никаких сил более недоставало у m-lle Полины. Она написала
коротенькую, но раздушенную записочку к князю Ивану и отправила потихоньку с
нарочным. Тот на другой же день приехал. Генеральша, никак не ожидавшая
князя, очень ему обрадовалась. В какие-нибудь четверть часа он так ее
разговорил, успокоил, что она захотела перебраться из спальни в гостиную, а
князь между тем отправился повидаться кой с кем из своих знакомых.
В дальнейшем ходе романа лицо это примет довольно серьезное участие, а
потому я считаю необходимым сообщить о нем несколько подробностей. Некогда
адъютант гвардейского генерала, щеголявшего своими адъютантами, а теперь
прекрасно живущий помещик, он считался одним из первых тузов. Несмотря на
свои пятьдесят лет, князь мог еще быть назван, по всей справедливости,
мужчиною замечательной красоты: благообразный с лица и несколько уж
плешивый, что, впрочем, к нему очень шло, среднего роста, умеренно полный, с
маленькими, красивыми руками, одетый всегда молодо, щеголевато и со вкусом,
он имел те приятные манеры, которые напоминали несколько манеры ветреных, но
милых маркизов. К этой наружности князь присоединял самое обаятельное, самое
светское обращение: знакомый почти со всей губернией, он обыкновенно с
помещиками богатыми и чиновниками значительными был до утонченности вежлив и
даже несколько почтителен; к дворянам же небогатым и чиновникам неважным
относился необыкновенно ласково и обязательно и вообще, кажется, во всю свою
жизнь, кроме приятного и лестного, никому ничего не говорил. Никогда никто
не слыхал, чтоб он о ком-нибудь отозвался в резких выражениях, дурно или
насмешливо, хоть в то же время любил и умел, особенно на французском языке,
сказать остроту, но тол