ла Настенька, крепко сжимая ему руку.
На некоторое время они замолчали.
- Дело в том, - начал Калинович, нахмурив брови, - мне кажется, что
твои родные как будто начинают меня не любить и смотреть на меня какими-то
подозрительными глазами.
- Да кто же родные? Капитан? - спросила Настенька.
- Я уж не говорю о капитане. Он ненавидит меня давно, и за что - не
знаю; но даже отец твой... он скрывает, но я постоянно замечаю в лице его
неудовольствие, особенно когда я остаюсь с тобой вдвоем, и, наконец, эта
Палагея Евграфовна - и та на меня хмурится.
Настенька вздохнула.
- Они догадываются о наших отношениях, - проговорила она.
- Из чего ж они могут догадываться? Я в отношении тебя, по наружности,
только вежлив - и больше ничего.
- Как из чего? Из всего: ты еще как-то осторожнее, но я ужасно как
тоскую, когда тебя нет.
- Зачем же ты это делаешь?
- Ах, какой ты странный! Зачем? Что ж мне делать, если я не могу
скрыть? Да и что скрывать? Все уж знают. Дядя на днях говорил отцу, чтоб не
принимать тебя.
Калинович еще более нахмурился.
- Капитан этот такая дрянь, что ужас! - проговорил он.
- Нет, он очень добрый: он не все еще говорит, что знает, - возразила
Настенька и вздохнула. - Но что досаднее мне всего, - продолжала она, - это
его предубеждение против тебя: он как будто бы уверен, что ты меня обманешь.
- Как он хорошо меня знает! - проговорил Калинович с усмешкою.
- Он решительно тебя не понимает; да как же можно от него этого и
требовать? - отвечала Настенька.
В такого рода разговорах все возвратились домой. Капитан уж их
дожидался.
- Вы, я слышал, братец, в монастыре изволили молиться? - спросил он
Петра Михайлыча.
- Да, сударь капитан, в монастыре были, - отвечал тот. - Яков Васильич
благодарственный молебен ходил служить угоднику. Его сочинение напечатано с
большим успехом, и мы сегодня как бы вроде того: победу торжествуем! Как бы
этак по-вашему, по-военному, крепость взяли: у вас слава - и у нас слава!
- Да-с... конечно... - подтвердил капитан.
- Однако, Петр Михайлыч, я непременно желаю выпить шампанского, -
сказал Калинович.
- Шампанского-то?.. - проговорил старик. - Грех бы, сударь, разве для
вашей радости и говенье нарушить?
- Я думаю, об этом всего лучше обратиться к вам, почтеннейшая Палагея
Евграфовна, - отнесся Калинович к экономке, приготовлявшей на столе чайный
прибор.
- К ней, к ней! - подтвердил Петр Михайлыч. - Добудь нам, командирша,
бутылочку шампанского.
Калинович подал Палагее Евграфовне деньги и при этом случае пожал ей с
улыбкою руку. Он никогда еще не был столько любезен с старою девицею, так
что она даже покраснела.
- Да уж и об ужине кстати похлопочи, знаешь, этак кое-чего
копчененького, - присовокупил Петр Михайлыч.
- Найдем что-нибудь, - отвечала Палагея Евграфовна и пошла хлопотать.
Сначала она нацарапала на лоскутке бумажки страшными каракульками:
"путыку шимпанзскова", а потом принялась будить спавшего на полатях Терку,
которого Петр Михайлыч, по выключке его из службы, взял к себе почти Христа
ради, потому что инвалид ничего не делал, лежал упорно или на печи, или на
полатях и воды даже не хотел подсобить принести кухарке, как та ни бранила
его. В этот раз Палагее Евграфовне тоже немалого стоило труда растолкать
Терку,
На некоторое время они замолчали.
- Дело в том, - начал Калинович, нахмурив брови, - мне кажется, что
твои родные как будто начинают меня не любить и смотреть на меня какими-то
подозрительными глазами.
- Да кто же родные? Капитан? - спросила Настенька.
- Я уж не говорю о капитане. Он ненавидит меня давно, и за что - не
знаю; но даже отец твой... он скрывает, но я постоянно замечаю в лице его
неудовольствие, особенно когда я остаюсь с тобой вдвоем, и, наконец, эта
Палагея Евграфовна - и та на меня хмурится.
Настенька вздохнула.
- Они догадываются о наших отношениях, - проговорила она.
- Из чего ж они могут догадываться? Я в отношении тебя, по наружности,
только вежлив - и больше ничего.
- Как из чего? Из всего: ты еще как-то осторожнее, но я ужасно как
тоскую, когда тебя нет.
- Зачем же ты это делаешь?
- Ах, какой ты странный! Зачем? Что ж мне делать, если я не могу
скрыть? Да и что скрывать? Все уж знают. Дядя на днях говорил отцу, чтоб не
принимать тебя.
Калинович еще более нахмурился.
- Капитан этот такая дрянь, что ужас! - проговорил он.
- Нет, он очень добрый: он не все еще говорит, что знает, - возразила
Настенька и вздохнула. - Но что досаднее мне всего, - продолжала она, - это
его предубеждение против тебя: он как будто бы уверен, что ты меня обманешь.
- Как он хорошо меня знает! - проговорил Калинович с усмешкою.
- Он решительно тебя не понимает; да как же можно от него этого и
требовать? - отвечала Настенька.
В такого рода разговорах все возвратились домой. Капитан уж их
дожидался.
- Вы, я слышал, братец, в монастыре изволили молиться? - спросил он
Петра Михайлыча.
- Да, сударь капитан, в монастыре были, - отвечал тот. - Яков Васильич
благодарственный молебен ходил служить угоднику. Его сочинение напечатано с
большим успехом, и мы сегодня как бы вроде того: победу торжествуем! Как бы
этак по-вашему, по-военному, крепость взяли: у вас слава - и у нас слава!
- Да-с... конечно... - подтвердил капитан.
- Однако, Петр Михайлыч, я непременно желаю выпить шампанского, -
сказал Калинович.
- Шампанского-то?.. - проговорил старик. - Грех бы, сударь, разве для
вашей радости и говенье нарушить?
- Я думаю, об этом всего лучше обратиться к вам, почтеннейшая Палагея
Евграфовна, - отнесся Калинович к экономке, приготовлявшей на столе чайный
прибор.
- К ней, к ней! - подтвердил Петр Михайлыч. - Добудь нам, командирша,
бутылочку шампанского.
Калинович подал Палагее Евграфовне деньги и при этом случае пожал ей с
улыбкою руку. Он никогда еще не был столько любезен с старою девицею, так
что она даже покраснела.
- Да уж и об ужине кстати похлопочи, знаешь, этак кое-чего
копчененького, - присовокупил Петр Михайлыч.
- Найдем что-нибудь, - отвечала Палагея Евграфовна и пошла хлопотать.
Сначала она нацарапала на лоскутке бумажки страшными каракульками:
"путыку шимпанзскова", а потом принялась будить спавшего на полатях Терку,
которого Петр Михайлыч, по выключке его из службы, взял к себе почти Христа
ради, потому что инвалид ничего не делал, лежал упорно или на печи, или на
полатях и воды даже не хотел подсобить принести кухарке, как та ни бранила
его. В этот раз Палагее Евграфовне тоже немалого стоило труда растолкать
Терку,