Там у них это неудовольствие с Калиновичем вышло, ну да и
шуры-муры ихние замечает, так беспокоится...
- Какой же разговор у вас был? - спросила Палагея Евграфовна.
- А разговор наш был... - отвечал Петр Михайлыч, - рассуждали мы, что
лучше молодым людям: жениться или не жениться? Он и говорит: "Жениться на
расчете подло, а жениться бедняку на бедной девушке - глупо!"
- Гм! - произнесла Палагея Евграфовна.
- Как же, говорю, в этом случае поступать? - продолжал старик, разводя
руками. - "Богатый, говорит, может поступать, как хочет, а бедный должен
себя прежде обеспечить, чтоб, женившись, было чем жить..." И понимай,
значит, как знаешь: клади в мешок, дома разберешь!
- Что тут понимать? Понимать-то тут нечего! - возразила с досадою
Палагея Евграфовна.
- А понимать, - возразил, в свою очередь, Петр Михайлыч, - можно так,
что он не приступал ни к чему решительному, потому что у Настеньки мало, а у
него и меньше того: ну а теперь, слава богу, кроме платы за сочинения,
литераторам и места дают не по-нашему: может быть, этим смотрителем
поддержат года два, да вдруг и хватят в директоры: значит, и будет чем семью
кормить.
- Чтой-то кормить! - сказала Палагея Евграфовна с насмешкою. - Хоть бы
и без этого, прокормиться было бы чем... Не бесприданницу какую-нибудь взял
бы... Много ли, мало ли, а все больше его. Зарылся уж очень...
прокормиться?.. Экому лбу хлеба не добыть!
- Оттого, что лоб-то у него хорош, он и хочет сделать осмотрительно, и
я это в нем уважаю, - проговорил Петр Михайлыч. - А что насчет опасений
брата Флегонта, - продолжал он в раздумье и как бы утешая сам себя, - чтоб
после худого чего не вышло - это вздор! Калинович человек честный и в
Настеньку влюблен.
- Влюблен-то влюблен, - подтвердила Палагея Евграфовна.
Нечто вроде этого, кажется, подумал и въезжавший в это время с
кляузного следствия в город толстый становой пристав, старый холостяк и
давно известный своей заклятой ненавистью к женскому полу, доходившею до
того, что он бранью встречал и бранью провожал даже молодых солдаток,
приходивших в стан являть свои паспорты. Поравнявшись с молодыми людьми, он
несколько времени смотрел на них и, как бы умилившись своим суровым сердцем,
усмехнулся, потер себе нос и вообще придал своему лицу плутоватое выражение,
которым как бы говорил: "Езжали-ста и мы на этом коне".
- Ты счастлив сегодня? - проговорила Настенька, когда они уже стали
подходить к дому.
- Да, - отвечал Калинович, - и этим счастием я исключительно обязан
вашему семейству.
- Отчего же нам? Я думаю, своему таланту, - заметила Настенька.
- Что талант?.. В вашей семье, - продолжал Калинович, - я нашел и
родственный прием, и любовь, и, наконец, покровительство в самом важном для
меня предприятии. Мне долго не расплатиться с вами!
- Люби меня - вот твоя плата.
- Разлюбить тебя я не могу и не должен, - сказал Калинович, сделав
ударение на последнем слове.
- Не должен! - повторила Настенька и задумалась. - Но если это
когда-нибудь случится, я этого не перенесу, умру... - прибавила она, и слезы
в три ручья потекли по ее щекам.
- О чем же ты плачешь? Этого никогда не может случиться, или...
- Что или?..
- Или я должен переродиться нравственно, - отвечал Калинович.
- Я верю тебе! - проговори
шуры-муры ихние замечает, так беспокоится...
- Какой же разговор у вас был? - спросила Палагея Евграфовна.
- А разговор наш был... - отвечал Петр Михайлыч, - рассуждали мы, что
лучше молодым людям: жениться или не жениться? Он и говорит: "Жениться на
расчете подло, а жениться бедняку на бедной девушке - глупо!"
- Гм! - произнесла Палагея Евграфовна.
- Как же, говорю, в этом случае поступать? - продолжал старик, разводя
руками. - "Богатый, говорит, может поступать, как хочет, а бедный должен
себя прежде обеспечить, чтоб, женившись, было чем жить..." И понимай,
значит, как знаешь: клади в мешок, дома разберешь!
- Что тут понимать? Понимать-то тут нечего! - возразила с досадою
Палагея Евграфовна.
- А понимать, - возразил, в свою очередь, Петр Михайлыч, - можно так,
что он не приступал ни к чему решительному, потому что у Настеньки мало, а у
него и меньше того: ну а теперь, слава богу, кроме платы за сочинения,
литераторам и места дают не по-нашему: может быть, этим смотрителем
поддержат года два, да вдруг и хватят в директоры: значит, и будет чем семью
кормить.
- Чтой-то кормить! - сказала Палагея Евграфовна с насмешкою. - Хоть бы
и без этого, прокормиться было бы чем... Не бесприданницу какую-нибудь взял
бы... Много ли, мало ли, а все больше его. Зарылся уж очень...
прокормиться?.. Экому лбу хлеба не добыть!
- Оттого, что лоб-то у него хорош, он и хочет сделать осмотрительно, и
я это в нем уважаю, - проговорил Петр Михайлыч. - А что насчет опасений
брата Флегонта, - продолжал он в раздумье и как бы утешая сам себя, - чтоб
после худого чего не вышло - это вздор! Калинович человек честный и в
Настеньку влюблен.
- Влюблен-то влюблен, - подтвердила Палагея Евграфовна.
Нечто вроде этого, кажется, подумал и въезжавший в это время с
кляузного следствия в город толстый становой пристав, старый холостяк и
давно известный своей заклятой ненавистью к женскому полу, доходившею до
того, что он бранью встречал и бранью провожал даже молодых солдаток,
приходивших в стан являть свои паспорты. Поравнявшись с молодыми людьми, он
несколько времени смотрел на них и, как бы умилившись своим суровым сердцем,
усмехнулся, потер себе нос и вообще придал своему лицу плутоватое выражение,
которым как бы говорил: "Езжали-ста и мы на этом коне".
- Ты счастлив сегодня? - проговорила Настенька, когда они уже стали
подходить к дому.
- Да, - отвечал Калинович, - и этим счастием я исключительно обязан
вашему семейству.
- Отчего же нам? Я думаю, своему таланту, - заметила Настенька.
- Что талант?.. В вашей семье, - продолжал Калинович, - я нашел и
родственный прием, и любовь, и, наконец, покровительство в самом важном для
меня предприятии. Мне долго не расплатиться с вами!
- Люби меня - вот твоя плата.
- Разлюбить тебя я не могу и не должен, - сказал Калинович, сделав
ударение на последнем слове.
- Не должен! - повторила Настенька и задумалась. - Но если это
когда-нибудь случится, я этого не перенесу, умру... - прибавила она, и слезы
в три ручья потекли по ее щекам.
- О чем же ты плачешь? Этого никогда не может случиться, или...
- Что или?..
- Или я должен переродиться нравственно, - отвечал Калинович.
- Я верю тебе! - проговори