складными, тихими басами, как бы
напоминая собой первобытных христиан, таинственно совершавших свое
молебствие в мрачных пещерах. Все это неяркое, но полное таинственного
смысла благолепие храма охватило моих богомольцев: Петр Михайлыч стал
впереди всех, и в лице его отразилось какое-то тихое спокойствие. Палагея
Евграфовна ушла в угол за левый клирос: она не любила молиться на людских
глазах. Настенька поместилась рядом с ней и, став на колени, начала горячо
молиться, взглядывая по временам на задумчиво стоявшего у правого клироса
Калиновича.
По окончании ефимонов Петр Михайлыч подошел к настоятелю.
- Молебен, отец игумен, желаем отслужить угоднику, - сказал он.
- Хорошо, - отвечал лаконически настоятель. Впрочем, ответ этот был еще
довольно благосклонен: другим он только кивал головой; Петра Михайлыча он
любил и бывал даже иногда в гостях у него.
- Молебен! - сказал он стоявшим на клиросе монахам, и все пошли в
небольшой церковный придел, где покоились мощи угодника. Началась служба. В
то время как монахи, после довольно тихого пения, запели вдруг громко:
"Тебе, бога, хвалим; тебе, господи, исповедуем!" - Настенька поклонилась в
землю и вдруг разрыдалась почти до истерики, так что Палагея Евграфовна
принуждена была подойти и поднять ее. После молебна начали подходить к
кресту и благословению настоятеля. Петр Михайлыч подошел первый.
- Здоровы ли вы? - спросил отрывисто, но благосклонно настоятель.
- Живу, святой отец, - отвечал Петр Михайлыч, - а вы вот благословите
этого молодого человека; это наш новый русский литератор, - присовокупил он,
указывая на Калиновича.
Настоятель благословил того и потом, посмотрев на него своими
проницательными глазами, вдруг спросил:
- Который вам год?
- Двадцать восьмой, - отвечал, несколько удивленный этим вопросом,
Калинович.
- Как вы старообразны, - проговорил настоятель и обратился к Настеньке,
посмотрел на нее тоже довольно пристально и спросил:
- Вы о чем расплакались?
- От полноты чувств, отец игумен, - отвечала Настенька.
- На молитве плакать не о чем, кроме разве оплакивать свои грехи и
проступки вольные и невольные, - проговорил настоятель, благословляя Палагею
Евграфовну и снимая облачение.
Настенька покраснела.
- Однако прощайте; ступайте домой; нам пора запираться, - заключил он и
проворно ушел, последуемый монахами.
Когда богомольцы наши вышли из монастыря, был уже час девятый.
Калинович, пользуясь тем, что скользко и темно было идти, подал Настеньке
руку, и они тотчас же стали отставать от Петра Михайлыча, который таким
образом ушел с Палагеею Евграфовной вперед.
- Ты, мать-командирша, ничего не знаешь, а у нас сегодня радость, -
заговорил он.
- Какая радость? - спросила экономка.
- А такая, что Яков Васильич наш напечатал свое сочинение, за которое
заплатят ему пятьсот рублей серебром.
На пятьсот рублей серебром Петр Михайлыч нарочно сделал особенное
ударение, чтоб поразить Палагею Евграфовну; но она только вздохнула и
проговорила вполголоса:
- Свои-то дела он, знаемо, что делает, наши-то только оставляет.
Петр Михайлыч призадумался немного.
- Был у нас с ним, сударыня, об этом разговор, - начал он, - хоть не
прямой, а косвенный; я, признаться, нарочно его и завел... брат меня все
смущает...
напоминая собой первобытных христиан, таинственно совершавших свое
молебствие в мрачных пещерах. Все это неяркое, но полное таинственного
смысла благолепие храма охватило моих богомольцев: Петр Михайлыч стал
впереди всех, и в лице его отразилось какое-то тихое спокойствие. Палагея
Евграфовна ушла в угол за левый клирос: она не любила молиться на людских
глазах. Настенька поместилась рядом с ней и, став на колени, начала горячо
молиться, взглядывая по временам на задумчиво стоявшего у правого клироса
Калиновича.
По окончании ефимонов Петр Михайлыч подошел к настоятелю.
- Молебен, отец игумен, желаем отслужить угоднику, - сказал он.
- Хорошо, - отвечал лаконически настоятель. Впрочем, ответ этот был еще
довольно благосклонен: другим он только кивал головой; Петра Михайлыча он
любил и бывал даже иногда в гостях у него.
- Молебен! - сказал он стоявшим на клиросе монахам, и все пошли в
небольшой церковный придел, где покоились мощи угодника. Началась служба. В
то время как монахи, после довольно тихого пения, запели вдруг громко:
"Тебе, бога, хвалим; тебе, господи, исповедуем!" - Настенька поклонилась в
землю и вдруг разрыдалась почти до истерики, так что Палагея Евграфовна
принуждена была подойти и поднять ее. После молебна начали подходить к
кресту и благословению настоятеля. Петр Михайлыч подошел первый.
- Здоровы ли вы? - спросил отрывисто, но благосклонно настоятель.
- Живу, святой отец, - отвечал Петр Михайлыч, - а вы вот благословите
этого молодого человека; это наш новый русский литератор, - присовокупил он,
указывая на Калиновича.
Настоятель благословил того и потом, посмотрев на него своими
проницательными глазами, вдруг спросил:
- Который вам год?
- Двадцать восьмой, - отвечал, несколько удивленный этим вопросом,
Калинович.
- Как вы старообразны, - проговорил настоятель и обратился к Настеньке,
посмотрел на нее тоже довольно пристально и спросил:
- Вы о чем расплакались?
- От полноты чувств, отец игумен, - отвечала Настенька.
- На молитве плакать не о чем, кроме разве оплакивать свои грехи и
проступки вольные и невольные, - проговорил настоятель, благословляя Палагею
Евграфовну и снимая облачение.
Настенька покраснела.
- Однако прощайте; ступайте домой; нам пора запираться, - заключил он и
проворно ушел, последуемый монахами.
Когда богомольцы наши вышли из монастыря, был уже час девятый.
Калинович, пользуясь тем, что скользко и темно было идти, подал Настеньке
руку, и они тотчас же стали отставать от Петра Михайлыча, который таким
образом ушел с Палагеею Евграфовной вперед.
- Ты, мать-командирша, ничего не знаешь, а у нас сегодня радость, -
заговорил он.
- Какая радость? - спросила экономка.
- А такая, что Яков Васильич наш напечатал свое сочинение, за которое
заплатят ему пятьсот рублей серебром.
На пятьсот рублей серебром Петр Михайлыч нарочно сделал особенное
ударение, чтоб поразить Палагею Евграфовну; но она только вздохнула и
проговорила вполголоса:
- Свои-то дела он, знаемо, что делает, наши-то только оставляет.
Петр Михайлыч призадумался немного.
- Был у нас с ним, сударыня, об этом разговор, - начал он, - хоть не
прямой, а косвенный; я, признаться, нарочно его и завел... брат меня все
смущает...