рты и входили в небольшую калиточку. Два
храма, один с колокольней, а другой только церковь, стоявшие посредине
монастырской площадки, были тоже старинной архитектуры. К стене примыкали
небольшие и довольно ветхие кельи для братии и другие прислуги.
Когда Петр Михайлыч с своей семьей подошел к монастырю, там еще
продолжался унылый и медленный великопостный звон в небольшой и несколько
дребезжащий колокол. Служили в теплой церкви, о чем можно было догадаться по
сидевшему около ее входа слепому старику-монаху, в круглой скуфейке и
худеньком черном нанковом подряснике, подпоясанном ремнем. Старик этот,
слепой от рождения, несколько уже лет служил чем-то вроде монастырского
привратника. В тридцать градусов мороза и в июльские жары он всегда в одном
и том же, ничем не подбитом нанковом подряснике и в худых, на босу ногу,
сапогах, сидел около столика, на котором стояла небольшая икона угодника и
покрытое с крестом пеленою блюдо для сбора подаяния в монастырь. Когда
подошли наши богомольцы, слепой тотчас же услышал и встал.
- Святому угоднику и чудотворцу, - проговорил он, кланяясь в пояс.
Все помолились. Петр Михайлыч положил на блюдо гривенник. Калинович
сделал то же. Церковную паперть, куда они вошли, составлял огромный коридор,
по которому шаги их отдались в высоких сводах чутким эхом. Коридор этот, как
и во многих старинных церквах, был почти темный, но с живописью на стенах из
ветхого завета. Петр Михайлыч долго осиливал всплошь железную церковную
дверь, которая, наконец, скрипя, тяжело распахнулась. Церковь была довольно
большая; но величина ее казалась решительно громадною от слабого освещения:
горели только лампадки да тонкие восковые свечи перед местными иконами,
которые, вследствие этого, как бы выступали из иконостаса, и тем
поразительнее было впечатление, что они ничего не говорили об искусстве, а
напоминали мощи.
Молящихся было немного: две-три старухи-мещанки, из которых две лежали
вниз лицом; мужичок в сером кафтане, который стоял на коленях перед иконой
и, устремив на нее глаза, бормотал какую-то молитву, покачивая по временам
своей белокурой всклоченной головой. Несколько стариков-монахов помещалось
на обычных своих местах у задней стены под хорами. Служил сам настоятель,
седой, как лунь, и по крайней мере лет восьмидесяти, но еще сильный,
проворный и с блестящими, проницательными глазами. По всему околотку он был
известен как религиозный сподвижник, несколько суровый в обращении и строгий
к братии; по всем городским церквам служба обыкновенно уж кончалась, а у
него только была еще в половине. Ефимоны у него продолжались часа четыре.
Проворно выходил он из алтаря, очень долго молился перед царскими вратами и
потом уже начинал произносить крестопоклонные изречения: "Господи владыко
живота моего!" Положив три поклона, он еще долее молился и вслед за тем, как
бы в духовном восторге, громко воскликнув: "Господи владыко живота моего!",
клал четвертый земной поклон и, порывисто кланяясь молящимся, уходил в
алтарь. Стоявший посредине церкви молодой послушник истово и внятно начинал
читать каноны. В углублении правого клироса стояло человек пять певчих
монахов. В своих черных клобуках и широких рясах, освещенные сумеречным
дневным светом, падавшим на них из узкого, затемненного железною решеткою
окна, они были в каком-то полумраке и пели
храма, один с колокольней, а другой только церковь, стоявшие посредине
монастырской площадки, были тоже старинной архитектуры. К стене примыкали
небольшие и довольно ветхие кельи для братии и другие прислуги.
Когда Петр Михайлыч с своей семьей подошел к монастырю, там еще
продолжался унылый и медленный великопостный звон в небольшой и несколько
дребезжащий колокол. Служили в теплой церкви, о чем можно было догадаться по
сидевшему около ее входа слепому старику-монаху, в круглой скуфейке и
худеньком черном нанковом подряснике, подпоясанном ремнем. Старик этот,
слепой от рождения, несколько уже лет служил чем-то вроде монастырского
привратника. В тридцать градусов мороза и в июльские жары он всегда в одном
и том же, ничем не подбитом нанковом подряснике и в худых, на босу ногу,
сапогах, сидел около столика, на котором стояла небольшая икона угодника и
покрытое с крестом пеленою блюдо для сбора подаяния в монастырь. Когда
подошли наши богомольцы, слепой тотчас же услышал и встал.
- Святому угоднику и чудотворцу, - проговорил он, кланяясь в пояс.
Все помолились. Петр Михайлыч положил на блюдо гривенник. Калинович
сделал то же. Церковную паперть, куда они вошли, составлял огромный коридор,
по которому шаги их отдались в высоких сводах чутким эхом. Коридор этот, как
и во многих старинных церквах, был почти темный, но с живописью на стенах из
ветхого завета. Петр Михайлыч долго осиливал всплошь железную церковную
дверь, которая, наконец, скрипя, тяжело распахнулась. Церковь была довольно
большая; но величина ее казалась решительно громадною от слабого освещения:
горели только лампадки да тонкие восковые свечи перед местными иконами,
которые, вследствие этого, как бы выступали из иконостаса, и тем
поразительнее было впечатление, что они ничего не говорили об искусстве, а
напоминали мощи.
Молящихся было немного: две-три старухи-мещанки, из которых две лежали
вниз лицом; мужичок в сером кафтане, который стоял на коленях перед иконой
и, устремив на нее глаза, бормотал какую-то молитву, покачивая по временам
своей белокурой всклоченной головой. Несколько стариков-монахов помещалось
на обычных своих местах у задней стены под хорами. Служил сам настоятель,
седой, как лунь, и по крайней мере лет восьмидесяти, но еще сильный,
проворный и с блестящими, проницательными глазами. По всему околотку он был
известен как религиозный сподвижник, несколько суровый в обращении и строгий
к братии; по всем городским церквам служба обыкновенно уж кончалась, а у
него только была еще в половине. Ефимоны у него продолжались часа четыре.
Проворно выходил он из алтаря, очень долго молился перед царскими вратами и
потом уже начинал произносить крестопоклонные изречения: "Господи владыко
живота моего!" Положив три поклона, он еще долее молился и вслед за тем, как
бы в духовном восторге, громко воскликнув: "Господи владыко живота моего!",
клал четвертый земной поклон и, порывисто кланяясь молящимся, уходил в
алтарь. Стоявший посредине церкви молодой послушник истово и внятно начинал
читать каноны. В углублении правого клироса стояло человек пять певчих
монахов. В своих черных клобуках и широких рясах, освещенные сумеречным
дневным светом, падавшим на них из узкого, затемненного железною решеткою
окна, они были в каком-то полумраке и пели