ались на вашу судьбу! Вот как она вас потешила и сразу поставила в ряду
лучших наших литераторов.
- Кто ж этого мог ожидать? - отвечал Калинович.
- И я не думала, - сказала Настенька.
- А я так думал и ожидал, - подхватил Петр Михайлыч. - Стало быть, у
меня, у старого словесника, есть тоже кой-какое пониманье. Я как прослушал,
так и вижу, что хорошо!
- И я, папаша, видела, что хорошо! - возразила Настенька. - Но чтоб
так, вдруг, всем понравилось... Я думаю, ни один литератор не начинал с
таким успехом.
- Немногие, - отозвался Калинович, продолжая ходить взад и вперед по
комнате и стараясь смигнуть навернувшиеся на глазах слезы.
Петр Михайлыч заметил это и, показывая на него глазами, шепнул
Настеньке:
- За душу, за сердце, значит, тронуло!
- Однако позвольте взглянуть, как там напечатано, - сказал Калинович и,
взяв книжку журнала, хотел было читать, но остановился... - Нет, не могу, -
проговорил он, опять берясь за голову, - какое сильное, однако, чувство,
видеть свое произведение в печати... читать даже не могу!
- Ничего, сударь, ничего; и не стыдитесь этого: это слезы приятные; а я
вот что теперь думаю: заплатят они вам или для первого раза и так сойдет?
- Конечно, заплатят, - отвечал Калинович, - по пятидесяти рублей
серебром они обыкновенно платят за лист: это я наверное знаю.
- По пятидесяти, - повторил Петр Михайлыч и, сосчитав число листов,
обратился к дочери: - Ну-ка, Настенька, девять с половиной на пятьдесят -
сколько будет?
- Четыреста семьдесят пять, - отвечала та.
- Недурно! Есть на что выпить, - подхватил Петр Михайлыч.
- А я и забыл выпить, - сказал Калинович, - кого бы послать за
шампанским?
- Нет, погодите, - перебил Петр Михайлыч, - давеча я пошутил. Прежде
отправимтесь-ка за ефимоны в монастырь, да отслужите вы, Яков Васильич,
благодарственный молебен здешнему угоднику.
- Ах, да, сделайте это, Яков Васильич! - подхватила Настенька. - Я
большую веру имею к здешнему угоднику.
- Я очень рад, - отвечал Калинович.
- Непременно, непременно! - подтвердил Петр Михайлыч. - Здесь ни один
купец не уедет и не приедет с ярмарки без того, чтоб не поклониться мощам.
Я, признаться, как еще отправлял ваше сочинение, так сделал мысленно это
обещание.
В это время вошла Палагея Евграфовна совсем одетая в свой шелковый,
опушенный котиком капор, драдедамовый салоп и очень чем-то недовольная.
- Что это, Петр Михайлыч, приказали идти вместе, а тут сами сидите?
Давным-давно благовестят, - сказала она.
- Знаю, сударыня, знаю, - ничего: мы идем все в монастырь; ступай и ты
с нами. А ты, Настенька, пойди одевайся, - говорил старик, проворно надевая
бекеш и вооружаясь тростью.
- Ну, вот, в монастырь выдумали: еще дальше!.. Не все равно молиться?..
Придем к кресту!.. - бормотала экономка и пошла.
- Идем, идем, - говорил Петр Михайлыч, идя вслед за ней и в то же время
восклицая: - Скорей, Настасья Петровна! Скорей! Вечно вас дожидайся!
Настенька, наконец, вышла и вместе с Калиновичем нагнала отца и
экономку на половине пути.
Монастырь, куда они шли, был старинный и небогатый. Со всех сторон его
окружала высокая, толстая каменная стена, с следами бойниц и с четырьмя
башнями по углам. Огромные железные ворота, с изображением из жести двух
архангелов, были почти всегда запе
лучших наших литераторов.
- Кто ж этого мог ожидать? - отвечал Калинович.
- И я не думала, - сказала Настенька.
- А я так думал и ожидал, - подхватил Петр Михайлыч. - Стало быть, у
меня, у старого словесника, есть тоже кой-какое пониманье. Я как прослушал,
так и вижу, что хорошо!
- И я, папаша, видела, что хорошо! - возразила Настенька. - Но чтоб
так, вдруг, всем понравилось... Я думаю, ни один литератор не начинал с
таким успехом.
- Немногие, - отозвался Калинович, продолжая ходить взад и вперед по
комнате и стараясь смигнуть навернувшиеся на глазах слезы.
Петр Михайлыч заметил это и, показывая на него глазами, шепнул
Настеньке:
- За душу, за сердце, значит, тронуло!
- Однако позвольте взглянуть, как там напечатано, - сказал Калинович и,
взяв книжку журнала, хотел было читать, но остановился... - Нет, не могу, -
проговорил он, опять берясь за голову, - какое сильное, однако, чувство,
видеть свое произведение в печати... читать даже не могу!
- Ничего, сударь, ничего; и не стыдитесь этого: это слезы приятные; а я
вот что теперь думаю: заплатят они вам или для первого раза и так сойдет?
- Конечно, заплатят, - отвечал Калинович, - по пятидесяти рублей
серебром они обыкновенно платят за лист: это я наверное знаю.
- По пятидесяти, - повторил Петр Михайлыч и, сосчитав число листов,
обратился к дочери: - Ну-ка, Настенька, девять с половиной на пятьдесят -
сколько будет?
- Четыреста семьдесят пять, - отвечала та.
- Недурно! Есть на что выпить, - подхватил Петр Михайлыч.
- А я и забыл выпить, - сказал Калинович, - кого бы послать за
шампанским?
- Нет, погодите, - перебил Петр Михайлыч, - давеча я пошутил. Прежде
отправимтесь-ка за ефимоны в монастырь, да отслужите вы, Яков Васильич,
благодарственный молебен здешнему угоднику.
- Ах, да, сделайте это, Яков Васильич! - подхватила Настенька. - Я
большую веру имею к здешнему угоднику.
- Я очень рад, - отвечал Калинович.
- Непременно, непременно! - подтвердил Петр Михайлыч. - Здесь ни один
купец не уедет и не приедет с ярмарки без того, чтоб не поклониться мощам.
Я, признаться, как еще отправлял ваше сочинение, так сделал мысленно это
обещание.
В это время вошла Палагея Евграфовна совсем одетая в свой шелковый,
опушенный котиком капор, драдедамовый салоп и очень чем-то недовольная.
- Что это, Петр Михайлыч, приказали идти вместе, а тут сами сидите?
Давным-давно благовестят, - сказала она.
- Знаю, сударыня, знаю, - ничего: мы идем все в монастырь; ступай и ты
с нами. А ты, Настенька, пойди одевайся, - говорил старик, проворно надевая
бекеш и вооружаясь тростью.
- Ну, вот, в монастырь выдумали: еще дальше!.. Не все равно молиться?..
Придем к кресту!.. - бормотала экономка и пошла.
- Идем, идем, - говорил Петр Михайлыч, идя вслед за ней и в то же время
восклицая: - Скорей, Настасья Петровна! Скорей! Вечно вас дожидайся!
Настенька, наконец, вышла и вместе с Калиновичем нагнала отца и
экономку на половине пути.
Монастырь, куда они шли, был старинный и небогатый. Со всех сторон его
окружала высокая, толстая каменная стена, с следами бойниц и с четырьмя
башнями по углам. Огромные железные ворота, с изображением из жести двух
архангелов, были почти всегда запе