- проговорил он, а потом, вынув на щегольской,
гладкой и лощеной бумаге письмецо, начал его читать с расстановкой:
"Любезный Петр Михайлыч!
Спешу отвечать на ваше послание и радуюсь, что мог исполнить просимую
вами небольшую послугу от меня. Прилагаю книжку журнала, в которой
напечатана повесть вашего протеже, а равно и газетный листок, случайно
попавшийся мне в английском клубе, с лестным отзывом о сочинении его. А
затем, поручая, да хранит вас милость божия, пребываю с душевным моим
расположением" - такой-то.
Эти короткие и, видимо, небрежно и свысока написанные строки показались
Годневым бог знает какого благодушия исполненной вестью.
- Каково письмецо-с и каков этот человек, мой почтенный Федор Федорыч?
- воскликнул Петр Михайлыч, кончив чтение.
- Чудный, должно быть, он человек! - подхватила Настенька.
- Чудеснейший, - повторил Петр Михайлыч, - сердца благородного, ума
возвышенного - чудеснейший!
- Что там в газете пишут? - сказал Калинович, берясь за голову, как бы
не слыхавший ничего, что вокруг него говорилось.
- А вот сейчас, - отвечал Петр Михайлыч и, развернув газету, начал
читать: - "Фельетон; литературные новости". Ну, что такое литературные
новости? Посмотрим, - проговорил он, продолжая:
- "Давно мы не приступали к нашему фельетону с таким удовольствием, как
делаем это в настоящем случае, и удовольствие это, признаемся, в нас
возбуждено не переводными стихотворениями с венгерского, в которых, между
прочим, попадаются рифмы вроде "фимиам с вам"; не повестью госпожи Д...,
которая хотя и принадлежит легкому дамскому перу, но отличается такою
тяжеловесностью, что мы еще не встречали ни одного человека, у которого
достало бы силы дочитать ее до конца; наконец, не учеными изысканиями г.
Сладкопевцова "О римских когортах", от которых чувствовать удовольствие и
оценить их по достоинству предоставляем специалистам; нас же, напротив,
неприятно поразили в них опечатки, попадающиеся на каждой странице и дающие
нам право обвинить автора за небрежность в издании своих сочинений (в
незнании грамматики мы не смеем его подозревать, хотя имеем на то некоторое
право)..."
- Что же это такое? - сказал Петр Михайлыч, останавливаясь читать. -
Тут покуда одна перебранка... Экой народ эти господа фельетонисты!
- Продолжайте, папаша; верно дальше есть что-нибудь, - перебила с
нетерпением Настенька.
Петр Михайлыч продолжал:
- "Но чем же возбуждено наше удовольствие? - спросит, наконец,
читатель. Отвечаем: удовольствие это доставило нам чтение повести г.
Калиновича, имя которого, сколько помнится, в первый раз еще встречаем мы в
печати; тем приятнее для нас признать в нем умного, образованного и
талантливого беллетриста. От души желаем не ошибиться в наших ожиданиях,
возлагаемых на г. Калиновича, а ему писать больше, и полнее развивать те
благородные мысли, которых, помимо полного драматизма сюжета, так много
разбросано в его первом, но уже замечательном произведении".
При чтении последних строк Калинович беспрестанно менялся в лице: видно
было, что похвалы эти ему были очень приятны, хоть он и старался это скрыть.
- Ах, как я рада! - сказала Настенька и закрыла глаза руками.
- Славно, славно! - говорил Петр Михайлыч. - И вы, Яков Васильич, еще
жалов
гладкой и лощеной бумаге письмецо, начал его читать с расстановкой:
"Любезный Петр Михайлыч!
Спешу отвечать на ваше послание и радуюсь, что мог исполнить просимую
вами небольшую послугу от меня. Прилагаю книжку журнала, в которой
напечатана повесть вашего протеже, а равно и газетный листок, случайно
попавшийся мне в английском клубе, с лестным отзывом о сочинении его. А
затем, поручая, да хранит вас милость божия, пребываю с душевным моим
расположением" - такой-то.
Эти короткие и, видимо, небрежно и свысока написанные строки показались
Годневым бог знает какого благодушия исполненной вестью.
- Каково письмецо-с и каков этот человек, мой почтенный Федор Федорыч?
- воскликнул Петр Михайлыч, кончив чтение.
- Чудный, должно быть, он человек! - подхватила Настенька.
- Чудеснейший, - повторил Петр Михайлыч, - сердца благородного, ума
возвышенного - чудеснейший!
- Что там в газете пишут? - сказал Калинович, берясь за голову, как бы
не слыхавший ничего, что вокруг него говорилось.
- А вот сейчас, - отвечал Петр Михайлыч и, развернув газету, начал
читать: - "Фельетон; литературные новости". Ну, что такое литературные
новости? Посмотрим, - проговорил он, продолжая:
- "Давно мы не приступали к нашему фельетону с таким удовольствием, как
делаем это в настоящем случае, и удовольствие это, признаемся, в нас
возбуждено не переводными стихотворениями с венгерского, в которых, между
прочим, попадаются рифмы вроде "фимиам с вам"; не повестью госпожи Д...,
которая хотя и принадлежит легкому дамскому перу, но отличается такою
тяжеловесностью, что мы еще не встречали ни одного человека, у которого
достало бы силы дочитать ее до конца; наконец, не учеными изысканиями г.
Сладкопевцова "О римских когортах", от которых чувствовать удовольствие и
оценить их по достоинству предоставляем специалистам; нас же, напротив,
неприятно поразили в них опечатки, попадающиеся на каждой странице и дающие
нам право обвинить автора за небрежность в издании своих сочинений (в
незнании грамматики мы не смеем его подозревать, хотя имеем на то некоторое
право)..."
- Что же это такое? - сказал Петр Михайлыч, останавливаясь читать. -
Тут покуда одна перебранка... Экой народ эти господа фельетонисты!
- Продолжайте, папаша; верно дальше есть что-нибудь, - перебила с
нетерпением Настенька.
Петр Михайлыч продолжал:
- "Но чем же возбуждено наше удовольствие? - спросит, наконец,
читатель. Отвечаем: удовольствие это доставило нам чтение повести г.
Калиновича, имя которого, сколько помнится, в первый раз еще встречаем мы в
печати; тем приятнее для нас признать в нем умного, образованного и
талантливого беллетриста. От души желаем не ошибиться в наших ожиданиях,
возлагаемых на г. Калиновича, а ему писать больше, и полнее развивать те
благородные мысли, которых, помимо полного драматизма сюжета, так много
разбросано в его первом, но уже замечательном произведении".
При чтении последних строк Калинович беспрестанно менялся в лице: видно
было, что похвалы эти ему были очень приятны, хоть он и старался это скрыть.
- Ах, как я рада! - сказала Настенька и закрыла глаза руками.
- Славно, славно! - говорил Петр Михайлыч. - И вы, Яков Васильич, еще
жалов