апрещала бывать.
- Царица небесная! Владычица моя! На тебя только моя надежда, всеми
оставлена: и родными и прислугою... Что это? Помилуйте, до чего
безнравственность доходит: по ночам бегают... трубку курят... этта одна
пьяная пришла... Содом и Гоморр! Содом и Гоморр!
Покуда старуха так говорила, одна из девок, вся запыхавшаяся,
раскрасневшаяся, прибежала.
- Душегубка! Где была и пропадала - сказывай! - говорила госпожа,
растопыривая пред ней руки.
- На улицу, барышня, бегала, на улице шумят.
- Врешь; где другая злодейка?
- Ту, матушка-барыня, ухватило, так на печке лежит, виновата...
- Врешь, врешь!.. Завтра же обеим косу обстригу и в деревню отправлю.
Нет моих сил, нет моей возможности справляться с вами!
- Вся ваша воля, сударыня; мы никогда вам ни в чем не противны.
Полноте-ка, извольте лучше лечь в постельку, я вам ножки поглажу, - сказала
изворотливая горничная и, уложив старуху, до тех пор гладила ноги, что та
заснула, а она опять куда-то отправилась.
У Годневых тоже услыхали. Первая выскочила на улицу, с фонарем в руках,
неусыпная Палагея Евграфовна и осветила капитана с его противником, которым
оказался Медиокритский. Узнав его, капитан еще больше озлился.
- А! Так это вы красите дегтем! - проговорил он и, что есть силы, начал
молодого столоначальника тыкать кистью в нос и в губы.
Гнев и ожесточение Флегонта Михайлыча были совершенно законны: по
уездным нравам, вымарать дегтем ворота в доме, где живет молодая женщина или
молодая девушка, значит публично ее опозорить, и к этому средству
обыкновенно прибегают между мещанами, а пожалуй, и купечеством оставленные
любовники.
Капитан, вероятно, нескоро бы еще расстался с своей жертвой; но в эту
минуту точно из-под земли вырос Калинович. Появление его, в свою очередь,
удивило Флегонта Михайлыча, так что он выпустил из рук кисть и
Медиокритского, который, воспользовавшись этим, вырвался и пустился бежать.
Калинович тоже был встревожен. Палагея Евграфовна, сама не зная для чего,
стала раскрывать ставни.
- Что такое случилось? Я еще не успел заснуть, вдруг слышу шум, оделся
во что попало и побежал, - обратился к ней Калинович.
Она только развела руками.
- Ничего, - говорит, - не знаю.
- Что такое у вас с ним, Флегонт Михайлыч, вышло? - отнесся к капитану.
- Я братцу доложу-с, - отвечал тот и пошел в дом.
- Позвольте и мне, - говорил Калинович, следуя за ним.
Петра Михайлыча они застали тоже в большом испуге. Он стоял,
расставивши руки, перед Настенькой, которая в том самом платье, в котором
была вечером, лежала с закрытыми глазами на диване.
- Господа, подите сюда, бога ради, посмотрите, что у нас наделалось:
Настя без чувств! - говорил он растерявшимся голосом.
Палагея Евграфовна бросилась распускать Настеньке платье, а Калинович
схватил со стола графин с водой и начал ей примачивать голову. Петр Михайлыч
дрожал и беспрестанно спрашивал:
- Что? Лучше ли? Лучше ли?
Настенька, наконец, открыла глаза, но, увидев около себя Калиновича,
быстро отодвинулась и сначала захохотала, а потом зарыдала. Петр Михайлыч
упал в кресло и схватил себя за голову.
- Помешалась! - проговорил он.
Но с Настенькой была только сильная истерика. Калинович стоял бледный и
ничего не говорил. Капитан смотрел на в
- Царица небесная! Владычица моя! На тебя только моя надежда, всеми
оставлена: и родными и прислугою... Что это? Помилуйте, до чего
безнравственность доходит: по ночам бегают... трубку курят... этта одна
пьяная пришла... Содом и Гоморр! Содом и Гоморр!
Покуда старуха так говорила, одна из девок, вся запыхавшаяся,
раскрасневшаяся, прибежала.
- Душегубка! Где была и пропадала - сказывай! - говорила госпожа,
растопыривая пред ней руки.
- На улицу, барышня, бегала, на улице шумят.
- Врешь; где другая злодейка?
- Ту, матушка-барыня, ухватило, так на печке лежит, виновата...
- Врешь, врешь!.. Завтра же обеим косу обстригу и в деревню отправлю.
Нет моих сил, нет моей возможности справляться с вами!
- Вся ваша воля, сударыня; мы никогда вам ни в чем не противны.
Полноте-ка, извольте лучше лечь в постельку, я вам ножки поглажу, - сказала
изворотливая горничная и, уложив старуху, до тех пор гладила ноги, что та
заснула, а она опять куда-то отправилась.
У Годневых тоже услыхали. Первая выскочила на улицу, с фонарем в руках,
неусыпная Палагея Евграфовна и осветила капитана с его противником, которым
оказался Медиокритский. Узнав его, капитан еще больше озлился.
- А! Так это вы красите дегтем! - проговорил он и, что есть силы, начал
молодого столоначальника тыкать кистью в нос и в губы.
Гнев и ожесточение Флегонта Михайлыча были совершенно законны: по
уездным нравам, вымарать дегтем ворота в доме, где живет молодая женщина или
молодая девушка, значит публично ее опозорить, и к этому средству
обыкновенно прибегают между мещанами, а пожалуй, и купечеством оставленные
любовники.
Капитан, вероятно, нескоро бы еще расстался с своей жертвой; но в эту
минуту точно из-под земли вырос Калинович. Появление его, в свою очередь,
удивило Флегонта Михайлыча, так что он выпустил из рук кисть и
Медиокритского, который, воспользовавшись этим, вырвался и пустился бежать.
Калинович тоже был встревожен. Палагея Евграфовна, сама не зная для чего,
стала раскрывать ставни.
- Что такое случилось? Я еще не успел заснуть, вдруг слышу шум, оделся
во что попало и побежал, - обратился к ней Калинович.
Она только развела руками.
- Ничего, - говорит, - не знаю.
- Что такое у вас с ним, Флегонт Михайлыч, вышло? - отнесся к капитану.
- Я братцу доложу-с, - отвечал тот и пошел в дом.
- Позвольте и мне, - говорил Калинович, следуя за ним.
Петра Михайлыча они застали тоже в большом испуге. Он стоял,
расставивши руки, перед Настенькой, которая в том самом платье, в котором
была вечером, лежала с закрытыми глазами на диване.
- Господа, подите сюда, бога ради, посмотрите, что у нас наделалось:
Настя без чувств! - говорил он растерявшимся голосом.
Палагея Евграфовна бросилась распускать Настеньке платье, а Калинович
схватил со стола графин с водой и начал ей примачивать голову. Петр Михайлыч
дрожал и беспрестанно спрашивал:
- Что? Лучше ли? Лучше ли?
Настенька, наконец, открыла глаза, но, увидев около себя Калиновича,
быстро отодвинулась и сначала захохотала, а потом зарыдала. Петр Михайлыч
упал в кресло и схватил себя за голову.
- Помешалась! - проговорил он.
Но с Настенькой была только сильная истерика. Калинович стоял бледный и
ничего не говорил. Капитан смотрел на в