ду. Будучи знаком с
автором, смею уверить, что он исполнен образованного ума и благородных
чувствований.
Прошу принять уверение в совершенном моем почтении и преданности, с
коими имею честь пребыть
Вашего превосходительства
покорнейшим слугою
Петр Годнев".
Прочитав все это вслух, Петр Михайлыч спросил Калиновича, доволен ли он
содержанием и изложением.
- Очень, - отвечал тот.
Старик самодовольно улыбнулся и послал Настеньку принести ему из
кабинета сургуч и печать. Та пошла.
- Что ж им беспокоиться? Позвольте мне сходить, - проговорил Калинович
и, войдя вслед за Настенькой в кабинет, хотел было взять ее за руку, но она
отдернула.
- Палачи жертв своих не ласкают! - проговорила она и возвратилась к
отцу.
Взяв рукопись, Петр Михайлыч первоначально перекрестился и, проговорив:
"С богом, любезная, иди к невским берегам", - начал запаковывать ее с таким
старанием, как бы отправлял какое-нибудь собственное сочинение, за которое
ему предстояло получить по крайней мере миллион или бессмертие. В то время,
как он занят был этим делом, капитан заметил, что Калинович наклонился к
Настеньке и сказал ей что-то на ухо.
- Да, - отвечала она.
Во весь остальной вечер молодой смотритель был необыкновенно весел:
видимо, стараясь развеселить Настеньку, он беспрестанно заговаривал с ней и,
наконец, за ужином вздумал было в тоне Петра Михайлыча подтрунить над
капитаном.
- Мне сегодня, капитан, один человек сказывал, что вы на охоте убиваете
дичь больше серебряной пулей, чем свинцовой: прикупаете иногда? - сказал он
ему.
Капитан, сверх ожидания, вдруг побледнел, губы у него задрожали.
- Я человек бедный: мне не на что покупать, - сказал он удушливым
голосом.
Калинович сконфузился.
- Что ж бедный! Честь охотника для человека дороже всего, - возразил
он, усиливаясь продолжать шутку, - и я хотел только вас спросить, правда это
или нет?
- Прошу вас оставить меня!.. Братец Петр Михайлыч могут, а вы еще
молоды шутить надо мной, - отрезал капитан.
- Вы, дяденька, не понимаете, видно, что с вами шутят, - вмешалась
Настенька.
- Нет-с, я все понимаю... - отвечал капитан.
- Воин! - произнес торжественным тоном Петр Михайлыч. - Успокой свой
благородный рыцарский дух и изволь кушать!
- Я ем, братец. Извините меня, я им только хотел заметить...
- Нет, вы не только заметили, - возразил Калинович, взглянув на
капитана исподлобья, - а вы на мою легкую шутку отвечали дерзостью.
Постараюсь не ставить себя в другой раз в такое неприятное положение.
- Я вас сам об этом же прошу, - отвечал капитан и, уткнув глаза в
тарелку, начал есть.
- Ну, будет, господа! Что это у вас за пикировка, терпеть этого не
могу! - заключил Петр Михайлыч, и разговор тем кончился.
Калинович ушел домой первый. Капитан отправился за ним вскоре. При
прощанье он еще раз извинился перед Петром Михайлычем.
- Извините, братец; я не мог этого снести.
- Ничего, ничего; помиритесь только. В чем вам ссориться? Он человек
хороший, а вы бесподобный!
Опять у капитана, кажется, вертелось что-то на языке, но и опять он
ничего не сказал.
Вышед на улицу,
автором, смею уверить, что он исполнен образованного ума и благородных
чувствований.
Прошу принять уверение в совершенном моем почтении и преданности, с
коими имею честь пребыть
Вашего превосходительства
покорнейшим слугою
Петр Годнев".
Прочитав все это вслух, Петр Михайлыч спросил Калиновича, доволен ли он
содержанием и изложением.
- Очень, - отвечал тот.
Старик самодовольно улыбнулся и послал Настеньку принести ему из
кабинета сургуч и печать. Та пошла.
- Что ж им беспокоиться? Позвольте мне сходить, - проговорил Калинович
и, войдя вслед за Настенькой в кабинет, хотел было взять ее за руку, но она
отдернула.
- Палачи жертв своих не ласкают! - проговорила она и возвратилась к
отцу.
Взяв рукопись, Петр Михайлыч первоначально перекрестился и, проговорив:
"С богом, любезная, иди к невским берегам", - начал запаковывать ее с таким
старанием, как бы отправлял какое-нибудь собственное сочинение, за которое
ему предстояло получить по крайней мере миллион или бессмертие. В то время,
как он занят был этим делом, капитан заметил, что Калинович наклонился к
Настеньке и сказал ей что-то на ухо.
- Да, - отвечала она.
Во весь остальной вечер молодой смотритель был необыкновенно весел:
видимо, стараясь развеселить Настеньку, он беспрестанно заговаривал с ней и,
наконец, за ужином вздумал было в тоне Петра Михайлыча подтрунить над
капитаном.
- Мне сегодня, капитан, один человек сказывал, что вы на охоте убиваете
дичь больше серебряной пулей, чем свинцовой: прикупаете иногда? - сказал он
ему.
Капитан, сверх ожидания, вдруг побледнел, губы у него задрожали.
- Я человек бедный: мне не на что покупать, - сказал он удушливым
голосом.
Калинович сконфузился.
- Что ж бедный! Честь охотника для человека дороже всего, - возразил
он, усиливаясь продолжать шутку, - и я хотел только вас спросить, правда это
или нет?
- Прошу вас оставить меня!.. Братец Петр Михайлыч могут, а вы еще
молоды шутить надо мной, - отрезал капитан.
- Вы, дяденька, не понимаете, видно, что с вами шутят, - вмешалась
Настенька.
- Нет-с, я все понимаю... - отвечал капитан.
- Воин! - произнес торжественным тоном Петр Михайлыч. - Успокой свой
благородный рыцарский дух и изволь кушать!
- Я ем, братец. Извините меня, я им только хотел заметить...
- Нет, вы не только заметили, - возразил Калинович, взглянув на
капитана исподлобья, - а вы на мою легкую шутку отвечали дерзостью.
Постараюсь не ставить себя в другой раз в такое неприятное положение.
- Я вас сам об этом же прошу, - отвечал капитан и, уткнув глаза в
тарелку, начал есть.
- Ну, будет, господа! Что это у вас за пикировка, терпеть этого не
могу! - заключил Петр Михайлыч, и разговор тем кончился.
Калинович ушел домой первый. Капитан отправился за ним вскоре. При
прощанье он еще раз извинился перед Петром Михайлычем.
- Извините, братец; я не мог этого снести.
- Ничего, ничего; помиритесь только. В чем вам ссориться? Он человек
хороший, а вы бесподобный!
Опять у капитана, кажется, вертелось что-то на языке, но и опять он
ничего не сказал.
Вышед на улицу,