сякого следствия распорядится гораздо лучше.
- Пожалуй, что так; а я его все-таки в казамате выдержу, - сказал
городничий.
- Хорошо, - подтвердил Петр Михайлыч, - суди меня бог; а я ему не
прощу; сам буду писать к губернатору; он поймет чувства отца. Обидь, оскорби
он меня, я бы только посмеялся: но он тронул честь моей дочери - никогда я
ему этого не прощу! - прибавил старик, ударив себя в грудь.
Исправник пришел с испуганным лицом. Мы отчасти его уж знаем, и я
только прибавлю, что это был смирнейший человек в мире, страшный трус по
службе и еще больше того боявшийся своей жены. Ему рассказали, в чем дело.
- Скажите, пожалуйста! - проговорил он, еще более испугавшись.
- Мы сейчас с вами рапорт напишем на него губернатору, - сказал
городничий.
- Напишем-с, - отвечал исправник, - как бы только и нам чего не было!
Калинович объяснил, что им никаким образом ничего не может быть, а что,
напротив, если они скроют, в таком случае будут отвечать.
- Конечно, будем, - согласился и с этим исправник.
- Непременно, - подтвердил Калинович и тотчас написал своей рукой,
прямо набело, рапорт губернатору в возможно резких выражениях, к которому
городничий и исправник подписались.
Медиокритский чрез дощаную перегородку подслушал весь разговор и, видя,
что дело его принимает очень дурной оборот, бросился к исправнику, когда тот
выходил.
- Николай Егорыч, что ж вы меня выдали? Я служил, служил вам... Если уж
я так должен терпеть, так я лучше готов прощения у них просить.
Исправник воротился. Медиокритский вошел за ним.
- Прощения хочет просить, - проговорил исправник.
- Ваше высокоблагородие... - отнесся Медиокритский сначала к
городничему и стал просить о помиловании.
- Нет, нет-с! - отвечал тот.
- Петр Михайлыч! - обратился он с той же просьбой к Годневу. - Не
погубите навеки молодого человека. Царь небесный заплатит вам за вашу
доброту.
Проговоря эти слова, Медиокритский стал пред Петром Михайлычем на
колени. Старик отвернулся.
- Ваше высокородие, окажите милосердие, - молил он, переползая на
коленях к городничему.
Тот начал щипать усы.
- Простите его, господа! - сказал исправник, и, вероятно, старики
сдались бы, но вмешался Калинович.
- Великодушие, Петр Михайлыч, тут, кажется, неуместно, - сказал он, - а
вам тем более, как начальнику города, нельзя скрывать такие поступки, -
прибавил он городничему.
- Вы хотели, сударь, оскорбить дочь мою - не прощу я вам этого! -
произнес Петр Михайлыч и пошел.
- И я тоже не прощу!.. От казамата освобождаю, а этого не прощу, -
присовокупил градоначальник и заковылял вслед за Петром Михайлычем.
Нужно ли говорить, какая туча сплетен разразилась после того над
головой моей бедной Настеньки! Уездные барыни, из которых некоторые весьма
секретно и благоразумно вели куры с своими лакеями, а другие с дьячками и
семинаристами, - барыни эти, будто бы нравственно оскорбленные, защекотали
как сороки, и между всеми ними, конечно, выдавалась исправница, которая с
каким-то остервенением начала ездить по всему городу и рассказывать, что
Медиокритский имел право это сделать, потому что пользовался большим
вниманием этой госпожи Годневой, и что потом она сама своими глазами видела,
как эта безнравственная девчонка сидела, обнявшись с мол
- Пожалуй, что так; а я его все-таки в казамате выдержу, - сказал
городничий.
- Хорошо, - подтвердил Петр Михайлыч, - суди меня бог; а я ему не
прощу; сам буду писать к губернатору; он поймет чувства отца. Обидь, оскорби
он меня, я бы только посмеялся: но он тронул честь моей дочери - никогда я
ему этого не прощу! - прибавил старик, ударив себя в грудь.
Исправник пришел с испуганным лицом. Мы отчасти его уж знаем, и я
только прибавлю, что это был смирнейший человек в мире, страшный трус по
службе и еще больше того боявшийся своей жены. Ему рассказали, в чем дело.
- Скажите, пожалуйста! - проговорил он, еще более испугавшись.
- Мы сейчас с вами рапорт напишем на него губернатору, - сказал
городничий.
- Напишем-с, - отвечал исправник, - как бы только и нам чего не было!
Калинович объяснил, что им никаким образом ничего не может быть, а что,
напротив, если они скроют, в таком случае будут отвечать.
- Конечно, будем, - согласился и с этим исправник.
- Непременно, - подтвердил Калинович и тотчас написал своей рукой,
прямо набело, рапорт губернатору в возможно резких выражениях, к которому
городничий и исправник подписались.
Медиокритский чрез дощаную перегородку подслушал весь разговор и, видя,
что дело его принимает очень дурной оборот, бросился к исправнику, когда тот
выходил.
- Николай Егорыч, что ж вы меня выдали? Я служил, служил вам... Если уж
я так должен терпеть, так я лучше готов прощения у них просить.
Исправник воротился. Медиокритский вошел за ним.
- Прощения хочет просить, - проговорил исправник.
- Ваше высокоблагородие... - отнесся Медиокритский сначала к
городничему и стал просить о помиловании.
- Нет, нет-с! - отвечал тот.
- Петр Михайлыч! - обратился он с той же просьбой к Годневу. - Не
погубите навеки молодого человека. Царь небесный заплатит вам за вашу
доброту.
Проговоря эти слова, Медиокритский стал пред Петром Михайлычем на
колени. Старик отвернулся.
- Ваше высокородие, окажите милосердие, - молил он, переползая на
коленях к городничему.
Тот начал щипать усы.
- Простите его, господа! - сказал исправник, и, вероятно, старики
сдались бы, но вмешался Калинович.
- Великодушие, Петр Михайлыч, тут, кажется, неуместно, - сказал он, - а
вам тем более, как начальнику города, нельзя скрывать такие поступки, -
прибавил он городничему.
- Вы хотели, сударь, оскорбить дочь мою - не прощу я вам этого! -
произнес Петр Михайлыч и пошел.
- И я тоже не прощу!.. От казамата освобождаю, а этого не прощу, -
присовокупил градоначальник и заковылял вслед за Петром Михайлычем.
Нужно ли говорить, какая туча сплетен разразилась после того над
головой моей бедной Настеньки! Уездные барыни, из которых некоторые весьма
секретно и благоразумно вели куры с своими лакеями, а другие с дьячками и
семинаристами, - барыни эти, будто бы нравственно оскорбленные, защекотали
как сороки, и между всеми ними, конечно, выдавалась исправница, которая с
каким-то остервенением начала ездить по всему городу и рассказывать, что
Медиокритский имел право это сделать, потому что пользовался большим
вниманием этой госпожи Годневой, и что потом она сама своими глазами видела,
как эта безнравственная девчонка сидела, обнявшись с мол