Флегонт Михайлыч приостановился, подумал немного и
потом не пошел по обыкновению домой, а поворотил в совершенно другую
сторону. Ночь была осенняя, темная, хоть глаз, как говорится, выколи;
порывистый ветер опахивал холодными волнами и воймя завывал где-то в
соседней трубе. В целом городе хотя бы в одном доме промелькнул огонек: все
уже мирно спали, и только в гостином дворе протявкивали изредка собаки.
Дошед до квартиры Калиновича, капитан остановился, посмотрел несколько
времени на окно и пошел назад. Возвратившись к дому брата, он сел на
ближайший тротуарный столбик, присек огня и закурил трубку. В это же самое
время с заднего двора квартиры молодого смотрителя промелькнула чья-то тень,
спустилась к реке и начала пробираться, прячась за установленные по всему
берегу березовые поленницы. Против сада Годневых тень эта пропала. Между тем
на соборной колокольне сторож, в доказательство того, что не опит, пробил
два часа. Испуганная этими звуками целая стая ворон слетела с церковной
кровли и понеслась, каркая, в воздухе... Наконец внимание капитана обратили
на себя две тени, из которых одна поворотила в переулок, а другая подошла к
воротам Петра Михайлыча и начала что-то тут делать. В несколько прыжков
очутился он у ворот и схватил тень за шиворот.
- Кто вы такие? Что вы здесь делаете? - спросил он.
Тень вместо ответа старалась вырваться, но тщетно. Она как будто бы
попала в железные клещи: после мясника мещанина Ивана Павлова, носившего
мучные кули в пятнадцать пудов, потом Лебедева, поднимавшего десять пудов,
капитан был первый по силе в городе и разгибал подкову, как мягкий крендель.
- Кто вы такие? - повторил он.
Тень замахнулась было на него палкой, но Флегонт Михайлыч вырвал ее
очень легко. Оказалось; что это была малярная кисть, перемаранная в дегте.
Капитан понял, в чем дело.
- А! Так вы этим занимаетесь! - проговорил он и в минуту швырнул тень
на землю, наступил ей коленом на грудь и начал мазать по лицу кистью.
- Караул! - прокричала тень.
- Молчать! - сказал капитан, подавив слегка ногою и продолжая свое
занятие.
- Караул! Караул! - отозвалась другая тень из переулка, не подбегая,
впрочем, на помощь.
В улице переполошились.
- Батько, встань! Караул на улице кричат! - будила мещанка спавшего
мертвым сном мужа.
Тот открыл на минуту глаза.
- Убирайся! - сказал он и, выругавшись, повернулся к стене.
- Пес этакой! Караул кричат. Под окном найдут мертвое тело, тебя же в
суд потянут! - продолжала баба, толкая мужа в бок, но, получив в ответ одно
только сердитое мычанье, проговорила:
- Ох, господи! Страсти какие! Наше место свято! - а потом зевнула,
перекрестилась и сама захрапела.
- Девка, девка! Марфушка, Катюшка! - кричала, приподнимаясь с своей
постели, худая, как мертвец, с всклокоченною седою головою, старая
барышня-девица, переехавшая в город, чтоб ближе быть к церкви. - Подите,
посмотрите, разбойницы, что за шум на улице?
Но ей никто не откликнулся.
- Ах, боже мой! Боже мой! Что это за сони: ничего не слышат! -
бормотала старуха, слезая с постели, и, надев валенки, засветила у лампады
свечку и отправилась в соседнюю комнату, где спали ее две прислужницы; но -
увы! - постели их были пусты, и где они были - неизвестно, вероятно, в таком
месте, где госпожа им строго з
потом не пошел по обыкновению домой, а поворотил в совершенно другую
сторону. Ночь была осенняя, темная, хоть глаз, как говорится, выколи;
порывистый ветер опахивал холодными волнами и воймя завывал где-то в
соседней трубе. В целом городе хотя бы в одном доме промелькнул огонек: все
уже мирно спали, и только в гостином дворе протявкивали изредка собаки.
Дошед до квартиры Калиновича, капитан остановился, посмотрел несколько
времени на окно и пошел назад. Возвратившись к дому брата, он сел на
ближайший тротуарный столбик, присек огня и закурил трубку. В это же самое
время с заднего двора квартиры молодого смотрителя промелькнула чья-то тень,
спустилась к реке и начала пробираться, прячась за установленные по всему
берегу березовые поленницы. Против сада Годневых тень эта пропала. Между тем
на соборной колокольне сторож, в доказательство того, что не опит, пробил
два часа. Испуганная этими звуками целая стая ворон слетела с церковной
кровли и понеслась, каркая, в воздухе... Наконец внимание капитана обратили
на себя две тени, из которых одна поворотила в переулок, а другая подошла к
воротам Петра Михайлыча и начала что-то тут делать. В несколько прыжков
очутился он у ворот и схватил тень за шиворот.
- Кто вы такие? Что вы здесь делаете? - спросил он.
Тень вместо ответа старалась вырваться, но тщетно. Она как будто бы
попала в железные клещи: после мясника мещанина Ивана Павлова, носившего
мучные кули в пятнадцать пудов, потом Лебедева, поднимавшего десять пудов,
капитан был первый по силе в городе и разгибал подкову, как мягкий крендель.
- Кто вы такие? - повторил он.
Тень замахнулась было на него палкой, но Флегонт Михайлыч вырвал ее
очень легко. Оказалось; что это была малярная кисть, перемаранная в дегте.
Капитан понял, в чем дело.
- А! Так вы этим занимаетесь! - проговорил он и в минуту швырнул тень
на землю, наступил ей коленом на грудь и начал мазать по лицу кистью.
- Караул! - прокричала тень.
- Молчать! - сказал капитан, подавив слегка ногою и продолжая свое
занятие.
- Караул! Караул! - отозвалась другая тень из переулка, не подбегая,
впрочем, на помощь.
В улице переполошились.
- Батько, встань! Караул на улице кричат! - будила мещанка спавшего
мертвым сном мужа.
Тот открыл на минуту глаза.
- Убирайся! - сказал он и, выругавшись, повернулся к стене.
- Пес этакой! Караул кричат. Под окном найдут мертвое тело, тебя же в
суд потянут! - продолжала баба, толкая мужа в бок, но, получив в ответ одно
только сердитое мычанье, проговорила:
- Ох, господи! Страсти какие! Наше место свято! - а потом зевнула,
перекрестилась и сама захрапела.
- Девка, девка! Марфушка, Катюшка! - кричала, приподнимаясь с своей
постели, худая, как мертвец, с всклокоченною седою головою, старая
барышня-девица, переехавшая в город, чтоб ближе быть к церкви. - Подите,
посмотрите, разбойницы, что за шум на улице?
Но ей никто не откликнулся.
- Ах, боже мой! Боже мой! Что это за сони: ничего не слышат! -
бормотала старуха, слезая с постели, и, надев валенки, засветила у лампады
свечку и отправилась в соседнюю комнату, где спали ее две прислужницы; но -
увы! - постели их были пусты, и где они были - неизвестно, вероятно, в таком
месте, где госпожа им строго з