се исподлобья. Одна Палагея
Евграфовна не потеряла присутствия духа; она перевела Настеньку в спальню,
уложила ее в постель, дала ей гофманских капель и пошла успокоить Петра
Михайлыча.
- Ну, а вы-то что? Точно маленький! - говорила она.
Старик действительно был точно маленький.
- Только что я вздремнул, - говорил он, - вдруг слышу: "Караул, караул,
режут!.." Мне показалось, что это было в саду, засветил свечку и пошел сюда;
гляжу: Настенька идет с балкона... я ее окрикнул... она вдруг хлоп на диван.
Капитан в отрывистых фразах рассказал брату, как у него будто бы болела
голова, как он хотел прогуляться и все прочее.
Петр Михайлыч опять вышел из себя.
- Ах он, мерзавец! Негодяй! Дочь мою осмелился позорить! Я сейчас пойду
к городничему... к губернатору сейчас поеду... Я здесь честней всех... К
городничему! - говорил старик и, как его ни отговаривали, начал торопливо
одеваться.
- Я знаю, чьи это штуки: это все мерзавка исправница... это она его
научила... Я завтра весь дом ее замажу дегтем: он любовник ее!.. Она
безнравственная женщина и смеет опорочивать честную девушку! За это
вступится бог!.. - заключил он и, порывисто распахнув двери, ушел.
- Ну вот, пошел тоже! Дела не наделает, а только себя еще больше
встревожит. Ходи после за ним, за больным! - брюзжала Палагея Евграфовна.
Калинович вызвался проводить Петра Михайлыча и едва успел его догнать у
присутственных мест.
Придя в полицию, они сейчас же послали за городничим, и старый служака
незамедля явился в мундире и при шпаге. По требованию дворянства, он всегда
являлся в полной форме.
Петр Михайлыч от усталости и волнения не в состоянии был говорить, но
за него очень подробно и последовательно рассказал Калинович. Старикашка
городничий тоже вышел из себя, застучал своей клюкой и закричал:
- Го, го, го! Какие они штуки стали отпускать! В казамат его,
стрикулиста! - Потом свистнул и вскрикнул еще громче: - Борзой!.. Сюда!
При этом возгласе в арестантской кубарем слетел с полатей дежурный
десятский, бездомный и бессемейный мещанинишка, служивший по найму при
полиции и продававшийся несколько раз в солдаты, но не попавший единственно
по недостатку всех зубов в верхней челюсти, которые вышиб, свалившись еще в
детстве с крыши. Представ пред начальником, Борзой вытянулся.
- Поди сейчас, отыщи мне рыжего Медиокритского в огне... в воде... в
земле... где хочешь, и представь его, каналью, сюда живого или мертвого! Или
знаешь вот эту клюку! - проговорил городничий и грозно поднял жезл свой.
- Слушаю, ваше благородие! - отвечал Борзой, повернулся и чрез минуту
летел вприскачку по улице с быстротой истинно гончей собаки.
- В казамат его, каналью, засажу! - говорил градоначальник, расхаживая
с своей клюкой по присутственной камере.
- В казамат! - подтвердил Петр Михайлыч.
- Если б не я, сударь, - продолжал городничий, - эти мещанишки и
приказные разбойничали бы по ночам.
- Именно, именно, - подтверждал Петр Михайлыч. - Я человек не злой,
несчастья никому не желаю, а этаких людей жалеть нечего.
- Не жалею я их, сударь, - отвечал городничий, делая строгую мину, - не
люблю я с ними шутки шутить. Сам губернатор старика хромого городничего
знает.
- Так и надо, так и надо! Я и сам, когда был смотрителем, это у меня
кто порезвится, пошалит - нич
Евграфовна не потеряла присутствия духа; она перевела Настеньку в спальню,
уложила ее в постель, дала ей гофманских капель и пошла успокоить Петра
Михайлыча.
- Ну, а вы-то что? Точно маленький! - говорила она.
Старик действительно был точно маленький.
- Только что я вздремнул, - говорил он, - вдруг слышу: "Караул, караул,
режут!.." Мне показалось, что это было в саду, засветил свечку и пошел сюда;
гляжу: Настенька идет с балкона... я ее окрикнул... она вдруг хлоп на диван.
Капитан в отрывистых фразах рассказал брату, как у него будто бы болела
голова, как он хотел прогуляться и все прочее.
Петр Михайлыч опять вышел из себя.
- Ах он, мерзавец! Негодяй! Дочь мою осмелился позорить! Я сейчас пойду
к городничему... к губернатору сейчас поеду... Я здесь честней всех... К
городничему! - говорил старик и, как его ни отговаривали, начал торопливо
одеваться.
- Я знаю, чьи это штуки: это все мерзавка исправница... это она его
научила... Я завтра весь дом ее замажу дегтем: он любовник ее!.. Она
безнравственная женщина и смеет опорочивать честную девушку! За это
вступится бог!.. - заключил он и, порывисто распахнув двери, ушел.
- Ну вот, пошел тоже! Дела не наделает, а только себя еще больше
встревожит. Ходи после за ним, за больным! - брюзжала Палагея Евграфовна.
Калинович вызвался проводить Петра Михайлыча и едва успел его догнать у
присутственных мест.
Придя в полицию, они сейчас же послали за городничим, и старый служака
незамедля явился в мундире и при шпаге. По требованию дворянства, он всегда
являлся в полной форме.
Петр Михайлыч от усталости и волнения не в состоянии был говорить, но
за него очень подробно и последовательно рассказал Калинович. Старикашка
городничий тоже вышел из себя, застучал своей клюкой и закричал:
- Го, го, го! Какие они штуки стали отпускать! В казамат его,
стрикулиста! - Потом свистнул и вскрикнул еще громче: - Борзой!.. Сюда!
При этом возгласе в арестантской кубарем слетел с полатей дежурный
десятский, бездомный и бессемейный мещанинишка, служивший по найму при
полиции и продававшийся несколько раз в солдаты, но не попавший единственно
по недостатку всех зубов в верхней челюсти, которые вышиб, свалившись еще в
детстве с крыши. Представ пред начальником, Борзой вытянулся.
- Поди сейчас, отыщи мне рыжего Медиокритского в огне... в воде... в
земле... где хочешь, и представь его, каналью, сюда живого или мертвого! Или
знаешь вот эту клюку! - проговорил городничий и грозно поднял жезл свой.
- Слушаю, ваше благородие! - отвечал Борзой, повернулся и чрез минуту
летел вприскачку по улице с быстротой истинно гончей собаки.
- В казамат его, каналью, засажу! - говорил градоначальник, расхаживая
с своей клюкой по присутственной камере.
- В казамат! - подтвердил Петр Михайлыч.
- Если б не я, сударь, - продолжал городничий, - эти мещанишки и
приказные разбойничали бы по ночам.
- Именно, именно, - подтверждал Петр Михайлыч. - Я человек не злой,
несчастья никому не желаю, а этаких людей жалеть нечего.
- Не жалею я их, сударь, - отвечал городничий, делая строгую мину, - не
люблю я с ними шутки шутить. Сам губернатор старика хромого городничего
знает.
- Так и надо, так и надо! Я и сам, когда был смотрителем, это у меня
кто порезвится, пошалит - нич