комнате и плакала. Палагея Евграфовна обратила, наконец, на это
внимание.
- Что это барышня-то у нас все плачет? - сказала она Петру Михайлычу.
- Поссорились с молодцом-то, так и горюют оба: тот ходит мимо, как
темная ночь, а эта плачет.
Палагея Евграфовна на это отвечала глубоким вздохом и своей
обыкновенной поговоркой: "э-э-э, хе-хе-хе", что всегда означало с ее стороны
некоторое неудовольствие.
На третий день Петру Михайлычу стало жаль Настеньки.
- А что, душа моя, - сказал он, - я схожу к Калиновичу. Что это за
глупости он делает: дуется!
- Нет, папаша, я лучше ему напишу; я сейчас напишу и пошлю, - сказала
Настенька. Она заметно обрадовалась намерению отца.
- Напиши. Кто вас разберет? У вас свои дела... - сказал старик с
улыбкою.
Настенька ушла.
Капитан, бывший свидетелем этой сцены и все что-то хмурившийся, вдруг
проговорил:
- Я полагаю, братец, девице неприлично переписываться с молодым
мужчиной.
- Да, пожалуй, по-нашему с тобой, Флегонт Михайлыч, и так бы; да нынче,
сударь, другие уж времена, другие нравы.
- Вы бы могли, кажется, остановить в этом Настасью Петровну: она,
вероятно бы, вас послушалась.
- Что ж останавливать? Запрещать станешь, так потихоньку будет писать -
еще хуже. Пускай переписываются; я в Настеньке уверен: в ней никогда никаких
дурных наклонностей не замечал; а что полюбила молодца не из золотца, так не
велика еще беда: так и быть должно.
- Огласка может быть, пустых слов по сторонам будут много говорить! -
заметил капитан.
- А пусть себе говорят! Пустые речи пустяками и кончатся.
Настенька возвратилась.
- Флегонт Михайлыч, Настенька, находит неприличным, что ты
переписываешься с Калиновичем; да и я, пожалуй, того же мнения... - сказал
ей Петр Михайлыч.
- Что ж тут такого неприличного? Я пишу к нему не бог знает что такое,
а звала только, чтоб пришел к нам. Дяденька во всем хочет видеть неприличие!
- Он видит это потому, что любит тебя и желает, чтоб все твои поступки
были поступками благовоспитанной девицы, - возразил Петр Михайлыч.
- Странная любовь: видеть во всяких пустяках дурное!
- Это вот, милушка, по-вашему, по-нынешнему, пустяки; а в старину у
наших предков девицы даже с открытым лицом не показывались мужчинам.
- Что ж из этого следует? - спросила Настенька.
- А то, что это выражало, - продолжал Петр Михайлыч внушительным тоном,
- застенчивость, стыдливость - качества, которые украшают женщину гораздо
больше, чем самые блестящие дарования.
Настенька хотела было что-то возразить отцу, но в это время пришел
Калинович.
- А, Яков Васильич! - воскликнул Петр Михайлыч. - Наконец-то мы вас
видим! А все эта шпилька, Настасья Петровна... Не верьте, сударь ей, не
слушайте: вы можете и должны быть литератором.
Калинович, кажется, совершенно не понял слов Петра Михайлыча, но не
показал виду. Настеньке он протянул по обыкновению руку; она подала ему свою
как бы нехотя и потупилась.
- Принесли ли вы ваше сочинение? - спросил Петр Михайлыч.
- Со мной, - отвечал Калинович и вынул из портфеля знакомую уж нам
тетрадь.
Петр Михайлыч, непременно требуя, чтоб все сели чинно у стола, заставил
подвинуться капитана и усадил даже Палагею Евграфовну.
В продолжении чтения он очень часто восклицал:
- Хорошо, хорошо!
внимание.
- Что это барышня-то у нас все плачет? - сказала она Петру Михайлычу.
- Поссорились с молодцом-то, так и горюют оба: тот ходит мимо, как
темная ночь, а эта плачет.
Палагея Евграфовна на это отвечала глубоким вздохом и своей
обыкновенной поговоркой: "э-э-э, хе-хе-хе", что всегда означало с ее стороны
некоторое неудовольствие.
На третий день Петру Михайлычу стало жаль Настеньки.
- А что, душа моя, - сказал он, - я схожу к Калиновичу. Что это за
глупости он делает: дуется!
- Нет, папаша, я лучше ему напишу; я сейчас напишу и пошлю, - сказала
Настенька. Она заметно обрадовалась намерению отца.
- Напиши. Кто вас разберет? У вас свои дела... - сказал старик с
улыбкою.
Настенька ушла.
Капитан, бывший свидетелем этой сцены и все что-то хмурившийся, вдруг
проговорил:
- Я полагаю, братец, девице неприлично переписываться с молодым
мужчиной.
- Да, пожалуй, по-нашему с тобой, Флегонт Михайлыч, и так бы; да нынче,
сударь, другие уж времена, другие нравы.
- Вы бы могли, кажется, остановить в этом Настасью Петровну: она,
вероятно бы, вас послушалась.
- Что ж останавливать? Запрещать станешь, так потихоньку будет писать -
еще хуже. Пускай переписываются; я в Настеньке уверен: в ней никогда никаких
дурных наклонностей не замечал; а что полюбила молодца не из золотца, так не
велика еще беда: так и быть должно.
- Огласка может быть, пустых слов по сторонам будут много говорить! -
заметил капитан.
- А пусть себе говорят! Пустые речи пустяками и кончатся.
Настенька возвратилась.
- Флегонт Михайлыч, Настенька, находит неприличным, что ты
переписываешься с Калиновичем; да и я, пожалуй, того же мнения... - сказал
ей Петр Михайлыч.
- Что ж тут такого неприличного? Я пишу к нему не бог знает что такое,
а звала только, чтоб пришел к нам. Дяденька во всем хочет видеть неприличие!
- Он видит это потому, что любит тебя и желает, чтоб все твои поступки
были поступками благовоспитанной девицы, - возразил Петр Михайлыч.
- Странная любовь: видеть во всяких пустяках дурное!
- Это вот, милушка, по-вашему, по-нынешнему, пустяки; а в старину у
наших предков девицы даже с открытым лицом не показывались мужчинам.
- Что ж из этого следует? - спросила Настенька.
- А то, что это выражало, - продолжал Петр Михайлыч внушительным тоном,
- застенчивость, стыдливость - качества, которые украшают женщину гораздо
больше, чем самые блестящие дарования.
Настенька хотела было что-то возразить отцу, но в это время пришел
Калинович.
- А, Яков Васильич! - воскликнул Петр Михайлыч. - Наконец-то мы вас
видим! А все эта шпилька, Настасья Петровна... Не верьте, сударь ей, не
слушайте: вы можете и должны быть литератором.
Калинович, кажется, совершенно не понял слов Петра Михайлыча, но не
показал виду. Настеньке он протянул по обыкновению руку; она подала ему свою
как бы нехотя и потупилась.
- Принесли ли вы ваше сочинение? - спросил Петр Михайлыч.
- Со мной, - отвечал Калинович и вынул из портфеля знакомую уж нам
тетрадь.
Петр Михайлыч, непременно требуя, чтоб все сели чинно у стола, заставил
подвинуться капитана и усадил даже Палагею Евграфовну.
В продолжении чтения он очень часто восклицал:
- Хорошо, хорошо!