голоса.
- Что ж у меня есть? - спросил Калинович.
- А любовь, - отвечала Настенька, - которая, вы сами говорите, дороже
для вас всего на свете. Неужели она не может вас сделать счастливым без
всего... одна... сама собою?
- По моему характеру и по моим обстоятельствам надобно, чтоб меня
любили слишком много и даже слишком безрассудно! - отвечал Калинович и
вздохнул.
Настенька покачала головой.
- Так неужели еще мало вас любят? Не грех ли вам, Калинович, это
говорить, когда нет минуты, чтоб не думали о вас; когда все радости, все
счастье в том, чтоб видеть вас, когда хотели бы быть первой красавицей в
мире, чтоб нравиться вам, - а все еще вас мало любят! Неблагодарный вы
человек после этого!
Капитан покраснел, как вареный рак, и стал еще внимательнее слушать.
- Любовь доказывается жертвами, - сказал Калинович, не переменяя своего
задумчивого положения.
- А разве вам не готовы принести жертву, какую вы только потребуете?
Если б для вашего счастья нужна была жизнь, я сейчас отдала бы ее с радостью
и благословила бы судьбу свою... - возразила Настенька.
Калинович улыбнулся.
- Это говорят все женщины, покуда дело не дойдет до первой жертвы, -
проговорил он.
- Зачем же говорить, когда не чувствуешь? С какою целью? - спросила
Настенька.
- Из кокетства.
- Нет, Калинович, не говорите тут о кокетстве! Вы вспомните, как вас
полюбили? В первый же день, как вас увидели; а через неделю вы уж знали об
этом... Это скорей сумасшествие, но никак не кокетство.
Проговоря это, Настенька отвернулась; на глазах ее показались слезы.
- Помиримтесь! - сказал Калинович, беря и целуя ее руки. - Я знаю, что
я, может быть, неправ, неблагодарен, - продолжал он, не выпуская ее руки, -
но не обвиняйте меня много: одна любовь не может наполнить сердце мужчины, а
тем более моего сердца, потому что я честолюбив, страшно честолюбив, и знаю,
что честолюбие не безрассудное во мне чувство. У меня есть ум, есть знание,
есть, наконец, сила воли, какая немногим дается, и если бы хоть раз шагнуть
удачно вперед, я ушел бы далеко.
- Вы должны быть литератором и будете им! - проговорила Настенька.
- Не знаю... вряд ли! Между людьми есть счастливцы и несчастливцы.
Посмотрите вы в жизни: один и глуп, и бездарен, и ленив, а между тем ему
плывет счастье в руки, тогда как другой каждый ничтожный шаг к успеху,
каждый кусок хлеба должен завоевывать самым усиленным трудом: и я, кажется,
принадлежу к последним. - Сказав это, Калинович взял себя за голову,
облокотился на стол и снова задумался.
- Послушайте, Калинович, что ж вы так хандрите? Это мне грустно! -
проговорила Настенька вставая. - Не извольте хмуриться - слышите? Я вам
приказываю! - продолжала она, подходя к нему и кладя обе руки на его плечи.
- Извольте на меня смотреть весело. Глядите же на меня: я хочу видеть ваше
лицо.
Калинович взглянул на нее, взял тихонько ее за талию, привлек к себе и
поцеловал в голову.
С лица капитана капал крупными каплями пот; руки делали какие-то
судорожные движения и, наконец, голова затекла, так что он принужден был
приподняться на несколько минут, и когда потом взглянул в скважину,
Калинович, обняв Настеньку, целовал ей лицо и шею...
- Анастаси... - говорил он страстным шепотом, и дальше - увы! - тщетно
капитан старался присл
- Что ж у меня есть? - спросил Калинович.
- А любовь, - отвечала Настенька, - которая, вы сами говорите, дороже
для вас всего на свете. Неужели она не может вас сделать счастливым без
всего... одна... сама собою?
- По моему характеру и по моим обстоятельствам надобно, чтоб меня
любили слишком много и даже слишком безрассудно! - отвечал Калинович и
вздохнул.
Настенька покачала головой.
- Так неужели еще мало вас любят? Не грех ли вам, Калинович, это
говорить, когда нет минуты, чтоб не думали о вас; когда все радости, все
счастье в том, чтоб видеть вас, когда хотели бы быть первой красавицей в
мире, чтоб нравиться вам, - а все еще вас мало любят! Неблагодарный вы
человек после этого!
Капитан покраснел, как вареный рак, и стал еще внимательнее слушать.
- Любовь доказывается жертвами, - сказал Калинович, не переменяя своего
задумчивого положения.
- А разве вам не готовы принести жертву, какую вы только потребуете?
Если б для вашего счастья нужна была жизнь, я сейчас отдала бы ее с радостью
и благословила бы судьбу свою... - возразила Настенька.
Калинович улыбнулся.
- Это говорят все женщины, покуда дело не дойдет до первой жертвы, -
проговорил он.
- Зачем же говорить, когда не чувствуешь? С какою целью? - спросила
Настенька.
- Из кокетства.
- Нет, Калинович, не говорите тут о кокетстве! Вы вспомните, как вас
полюбили? В первый же день, как вас увидели; а через неделю вы уж знали об
этом... Это скорей сумасшествие, но никак не кокетство.
Проговоря это, Настенька отвернулась; на глазах ее показались слезы.
- Помиримтесь! - сказал Калинович, беря и целуя ее руки. - Я знаю, что
я, может быть, неправ, неблагодарен, - продолжал он, не выпуская ее руки, -
но не обвиняйте меня много: одна любовь не может наполнить сердце мужчины, а
тем более моего сердца, потому что я честолюбив, страшно честолюбив, и знаю,
что честолюбие не безрассудное во мне чувство. У меня есть ум, есть знание,
есть, наконец, сила воли, какая немногим дается, и если бы хоть раз шагнуть
удачно вперед, я ушел бы далеко.
- Вы должны быть литератором и будете им! - проговорила Настенька.
- Не знаю... вряд ли! Между людьми есть счастливцы и несчастливцы.
Посмотрите вы в жизни: один и глуп, и бездарен, и ленив, а между тем ему
плывет счастье в руки, тогда как другой каждый ничтожный шаг к успеху,
каждый кусок хлеба должен завоевывать самым усиленным трудом: и я, кажется,
принадлежу к последним. - Сказав это, Калинович взял себя за голову,
облокотился на стол и снова задумался.
- Послушайте, Калинович, что ж вы так хандрите? Это мне грустно! -
проговорила Настенька вставая. - Не извольте хмуриться - слышите? Я вам
приказываю! - продолжала она, подходя к нему и кладя обе руки на его плечи.
- Извольте на меня смотреть весело. Глядите же на меня: я хочу видеть ваше
лицо.
Калинович взглянул на нее, взял тихонько ее за талию, привлек к себе и
поцеловал в голову.
С лица капитана капал крупными каплями пот; руки делали какие-то
судорожные движения и, наконец, голова затекла, так что он принужден был
приподняться на несколько минут, и когда потом взглянул в скважину,
Калинович, обняв Настеньку, целовал ей лицо и шею...
- Анастаси... - говорил он страстным шепотом, и дальше - увы! - тщетно
капитан старался присл