и воскликнул Калинович, ударив себя
в грудь. - Наконец, злоба берет, когда оглянешься на свое прошедшее; хоть бы
одна осуществившаяся надежда! Неблагодарные труды и вечные лишения - вот
все, что дала мне жизнь!.. Как хотите, с каким бы человек ни был рожден
овечьим характером, невольно начнет ожесточаться!.. И вы, Петр Михайлыч, еще
часто меня укоряете за бессердечие! Но боже мой! Как же я стану питать к
людям сожаление, когда большая часть из них страдает или потому, что
безнравственны, или потому, что делали глупости, наконец, ленивы, небрежны к
себе. Я ни в чем этом не виноват и все-таки страдаю... Я хочу и буду
вымещать на порочных людях то, что сам несу безвинно.
При последних словах лицо молодого человека приняло какое-то
ожесточенное выражение.
- Вы совершенно правы в ваших чувствах, - сказала Настенька.
- Я, сударь, не осуждаю вас, я желаю только, чтоб господь бог умирил
ваше сердце, - только! - проговорил Петр Михайлыч.
Калинович встал и начал ходить по комнате, ни слова не говоря. Хозяева
тоже молчали, как бы боясь прервать его размышления.
- Что ж вас так сегодня именно встревожило? - проговорила Настенька
голосом, полным участия.
- То, что я не говорил вам, но, думая хоть каким-нибудь путем выбиться,
- написал повесть и послал ее в Петербург, в одну редакцию, где она
провалялась около года, и теперь получил назад при этом письме. Не хотите ли
полюбопытствовать и прочесть? - проговорил Калинович и бросил из кармана на
стол письмо, которое Петр Михайлыч взял и стал было читать про себя.
- Читайте, папенька, вслух! - проговорила с досадою Настенька.
Петр Михайлыч начал:
"Любезный друг.
Ты, я думаю, проклинаешь меня за мое молчание, хоть я и не виноват:
повесть твою я сейчас же снес по назначению, но ответ получил только на
днях. Мне возвратили ее с таким приговором, что редакция запасена материалом
уж на целый год. Не огорчайся этой неудачей: роман твой, по-моему, очень
хорош, но вся штука в том, что редакции у нас вроде каких-то святилищ, в
которые доступ простым смертным невозможен, или, проще сказать, у редактора
есть свой кружок приятелей, с которыми он имеет свои, конечно, очень
выгодные для него денежные счеты. Они наполняют у него все рубрики журнала,
производя каждого из среды себя, посредством взаимного курения, в гении; из
этого ты можешь понять, что пускать им новых людей не для чего; кто бы ни
был, посылая свою статью, смело может быть уверен, что ее не прочтут, и она
проваляется с старым хламом, как случилось и с твоим романом".
Старик не в состоянии был читать далее и бросил письмо.
- Как же редактор может не прочесть? - воскликнул он с запальчивостью.
- В этом его прямое назначение и обязанность.
- Его назначение и обязанность набивать свой карман, - сказал
Калинович.
- Именно! - подтвердил Петр Михайлыч. - После этого они не проводники
образования, а алтынники; после этого им бы в лавке сидеть, а не
словесностью заниматься! Возбранять ход новым дарованиям - тьфу!
Калинович продолжал ходить взад и вперед.
- Послушайте, вы прочтете нам ваш роман? - сказала Настенька.
- Пожалуй, как-нибудь выберем время, - отвечал Калинович.
- Чего тут выбирать!.. Откладывать нечего: извольте сегодня же нам
прочесть. Я вот немного сосну, а вы
в грудь. - Наконец, злоба берет, когда оглянешься на свое прошедшее; хоть бы
одна осуществившаяся надежда! Неблагодарные труды и вечные лишения - вот
все, что дала мне жизнь!.. Как хотите, с каким бы человек ни был рожден
овечьим характером, невольно начнет ожесточаться!.. И вы, Петр Михайлыч, еще
часто меня укоряете за бессердечие! Но боже мой! Как же я стану питать к
людям сожаление, когда большая часть из них страдает или потому, что
безнравственны, или потому, что делали глупости, наконец, ленивы, небрежны к
себе. Я ни в чем этом не виноват и все-таки страдаю... Я хочу и буду
вымещать на порочных людях то, что сам несу безвинно.
При последних словах лицо молодого человека приняло какое-то
ожесточенное выражение.
- Вы совершенно правы в ваших чувствах, - сказала Настенька.
- Я, сударь, не осуждаю вас, я желаю только, чтоб господь бог умирил
ваше сердце, - только! - проговорил Петр Михайлыч.
Калинович встал и начал ходить по комнате, ни слова не говоря. Хозяева
тоже молчали, как бы боясь прервать его размышления.
- Что ж вас так сегодня именно встревожило? - проговорила Настенька
голосом, полным участия.
- То, что я не говорил вам, но, думая хоть каким-нибудь путем выбиться,
- написал повесть и послал ее в Петербург, в одну редакцию, где она
провалялась около года, и теперь получил назад при этом письме. Не хотите ли
полюбопытствовать и прочесть? - проговорил Калинович и бросил из кармана на
стол письмо, которое Петр Михайлыч взял и стал было читать про себя.
- Читайте, папенька, вслух! - проговорила с досадою Настенька.
Петр Михайлыч начал:
"Любезный друг.
Ты, я думаю, проклинаешь меня за мое молчание, хоть я и не виноват:
повесть твою я сейчас же снес по назначению, но ответ получил только на
днях. Мне возвратили ее с таким приговором, что редакция запасена материалом
уж на целый год. Не огорчайся этой неудачей: роман твой, по-моему, очень
хорош, но вся штука в том, что редакции у нас вроде каких-то святилищ, в
которые доступ простым смертным невозможен, или, проще сказать, у редактора
есть свой кружок приятелей, с которыми он имеет свои, конечно, очень
выгодные для него денежные счеты. Они наполняют у него все рубрики журнала,
производя каждого из среды себя, посредством взаимного курения, в гении; из
этого ты можешь понять, что пускать им новых людей не для чего; кто бы ни
был, посылая свою статью, смело может быть уверен, что ее не прочтут, и она
проваляется с старым хламом, как случилось и с твоим романом".
Старик не в состоянии был читать далее и бросил письмо.
- Как же редактор может не прочесть? - воскликнул он с запальчивостью.
- В этом его прямое назначение и обязанность.
- Его назначение и обязанность набивать свой карман, - сказал
Калинович.
- Именно! - подтвердил Петр Михайлыч. - После этого они не проводники
образования, а алтынники; после этого им бы в лавке сидеть, а не
словесностью заниматься! Возбранять ход новым дарованиям - тьфу!
Калинович продолжал ходить взад и вперед.
- Послушайте, вы прочтете нам ваш роман? - сказала Настенька.
- Пожалуй, как-нибудь выберем время, - отвечал Калинович.
- Чего тут выбирать!.. Откладывать нечего: извольте сегодня же нам
прочесть. Я вот немного сосну, а вы