, конечно, согласились.
Румянцев пришел, по обыкновению, напомаженный, причесанный и, жеманясь, сел
за свой столик, как вдруг Калашников, наклонив голову под парту, прокричал
басом:
- Ату его!
Румянцев взглянул в его сторону.
- Ату его! Ату его! - послышались дисканты на другом конце.
Словесник вскочил:
- Господа! Что это значит? - проговорил он.
- Ату его! Ату его! - отвечала ему вся первая скамейка, и, наконец,
все.
- Ату его! Ату его!
Румянцев выбежал и бросился с жалобой к смотрителю. Калинович пришел:
пересек весь класс, причем Калашникову дано было таких двести розог, что
тот, несмотря на крепкое телосложение, несколько раз просил во время
операции холодной воды, а потом, прямо из училища, не заходя домой, убежал
куда-то совсем из города. Наставник тоже не спасся. Калинович позвал его в
смотрительскую и целый час пудрил ему голову, очень основательно доказывая,
что, если ученики общей массой дурят, стало быть, учитель и глуп и
бесхарактерен. Робкий словесник, возвратясь домой, проплакал вместе с
матерью целую ночь, не зная, что потом будет с его бедной головой.
Между тем у Годневых ожидали Калиновича с нетерпением и некоторым
беспокойством. В урочный час уж капитан явился и, по обыкновению,
поздоровавшись с братом, уселся на всегдашнее свое место и закурил трубку.
- Настя, а Настя! - крикнул Петр Михайлыч.
- Что, папаша? - отозвалась та.
- Поди сюда, друг мой.
Настенька вышла в новом платье и в завитых локонах. С некоторого
времени она стала очень заниматься своим туалетом.
- Да что Калинович, придет к нам сегодня или нет? Здоров ли он? Не
послать ли к нему? - сказал Петр Михайлыч.
- Я посылала к нему, папаша; придет, я думаю, - отвечала Настенька и
села у окна, из которого видно было здание училища.
С некоторого времени всякий раз, когда Петр Михайлыч сбирался послать к
Калиновичу, оказывалось, что Настенька уж посылала.
Часа в два молодой смотритель явился, наконец, мрачный. Он небрежно
кивнул головой капитану, поклонился Петру Михайлычу и дружески пожал руку
Настеньке.
- Что вы такие сегодня? - сказала она, когда Калинович сел около нее и
задумался.
- Мальчишки, верно, рассердили! - подхватил Петр Михайлыч. - Они меня
часто выводили из терпения: расстроят, бывало, хуже больших. Выпейте-ка
водочки, Яков Васильич: это успокоит вас. Эй, Палагея Евграфовна, пожалуйте
нам хмельного!
Водка была подана, но Калинович отказался.
- Отчего вы не хотите сказать, что такое с вами? Это странно с вашей
стороны, - сказала ему Настенька.
- Что ж вам так любопытно? Очень обыкновенный случай: новая неудача! -
проговорил он как бы нехотя.
- Что такое? - спросила Настенька с беспокойством, но Калинович
вздохнул и опять на некоторое время замолчал.
- Хоть бы один раз во всю жизнь судьба потешила! - начал он. - Даже из
детства, о котором, я думаю, у всех остаются приятные и светлые
воспоминания, я вынес только самые грустные, самые тяжелые впечатления.
Калинович прежде никогда ничего не говорил о себе, кроме того, что он
отца и матери лишился еще в детстве.
- Сколько я себя ни помню, - продолжал он, обращаясь больше к
Настеньке, - я живу на чужих хлебах, у благодетеля (на последнем слове
Калинович сделал ударение), у благодетеля,
Румянцев пришел, по обыкновению, напомаженный, причесанный и, жеманясь, сел
за свой столик, как вдруг Калашников, наклонив голову под парту, прокричал
басом:
- Ату его!
Румянцев взглянул в его сторону.
- Ату его! Ату его! - послышались дисканты на другом конце.
Словесник вскочил:
- Господа! Что это значит? - проговорил он.
- Ату его! Ату его! - отвечала ему вся первая скамейка, и, наконец,
все.
- Ату его! Ату его!
Румянцев выбежал и бросился с жалобой к смотрителю. Калинович пришел:
пересек весь класс, причем Калашникову дано было таких двести розог, что
тот, несмотря на крепкое телосложение, несколько раз просил во время
операции холодной воды, а потом, прямо из училища, не заходя домой, убежал
куда-то совсем из города. Наставник тоже не спасся. Калинович позвал его в
смотрительскую и целый час пудрил ему голову, очень основательно доказывая,
что, если ученики общей массой дурят, стало быть, учитель и глуп и
бесхарактерен. Робкий словесник, возвратясь домой, проплакал вместе с
матерью целую ночь, не зная, что потом будет с его бедной головой.
Между тем у Годневых ожидали Калиновича с нетерпением и некоторым
беспокойством. В урочный час уж капитан явился и, по обыкновению,
поздоровавшись с братом, уселся на всегдашнее свое место и закурил трубку.
- Настя, а Настя! - крикнул Петр Михайлыч.
- Что, папаша? - отозвалась та.
- Поди сюда, друг мой.
Настенька вышла в новом платье и в завитых локонах. С некоторого
времени она стала очень заниматься своим туалетом.
- Да что Калинович, придет к нам сегодня или нет? Здоров ли он? Не
послать ли к нему? - сказал Петр Михайлыч.
- Я посылала к нему, папаша; придет, я думаю, - отвечала Настенька и
села у окна, из которого видно было здание училища.
С некоторого времени всякий раз, когда Петр Михайлыч сбирался послать к
Калиновичу, оказывалось, что Настенька уж посылала.
Часа в два молодой смотритель явился, наконец, мрачный. Он небрежно
кивнул головой капитану, поклонился Петру Михайлычу и дружески пожал руку
Настеньке.
- Что вы такие сегодня? - сказала она, когда Калинович сел около нее и
задумался.
- Мальчишки, верно, рассердили! - подхватил Петр Михайлыч. - Они меня
часто выводили из терпения: расстроят, бывало, хуже больших. Выпейте-ка
водочки, Яков Васильич: это успокоит вас. Эй, Палагея Евграфовна, пожалуйте
нам хмельного!
Водка была подана, но Калинович отказался.
- Отчего вы не хотите сказать, что такое с вами? Это странно с вашей
стороны, - сказала ему Настенька.
- Что ж вам так любопытно? Очень обыкновенный случай: новая неудача! -
проговорил он как бы нехотя.
- Что такое? - спросила Настенька с беспокойством, но Калинович
вздохнул и опять на некоторое время замолчал.
- Хоть бы один раз во всю жизнь судьба потешила! - начал он. - Даже из
детства, о котором, я думаю, у всех остаются приятные и светлые
воспоминания, я вынес только самые грустные, самые тяжелые впечатления.
Калинович прежде никогда ничего не говорил о себе, кроме того, что он
отца и матери лишился еще в детстве.
- Сколько я себя ни помню, - продолжал он, обращаясь больше к
Настеньке, - я живу на чужих хлебах, у благодетеля (на последнем слове
Калинович сделал ударение), у благодетеля,