огу: сегодня день почтовый, - возразил спокойно
почтмейстер, идя в залу, куда за ним следовал, почти насильно врываясь,
Калинович.
- Не могу, сударь, не могу! - повторял почтмейстер. - Вы вот сами
отказали мне в книжках, аки бы не приняли еще библиотеки, и я не могу: закон
не обязывает меня производить сегодня выдачу.
Калинович извинялся и уверял, что он сейчас же пойдет в училище и
пришлет каких только угодно ему книг.
- Дорога, сударь, милостыня в минуту скудости, - возражал почтмейстер,
- вы меня, больного человека, в минуту душевной и телесной скорби не утешили
единственным моим развлечением.
Калинович продолжал извиняться и просить с совершенно несвойственным
ему тоном унижения, так что старик уставил на него пристальный взгляд и
несколько минут как бы пытал его глазами.
- Что же вас так интересует это письмо? - заговорил он. - Завтра вы
будете иметь его в руках ваших. К чему такое домогательство?
- Это письмо, - отвечал Калинович, - от матери моей; она больна и
извещает, может быть, о своих последних минутах... Вы сами отец и сами
можете судить, как тяжело умирать, когда единственный сын не хочет закрыть
глаз. Я, вероятно, сейчас же должен буду ехать.
Последние слова смягчили почтмейстера.
- Если так, то, конечно... в наше время, когда восстает сын на отца,
брат на брата, дщери на матерей, проявление в вас сыновней преданности можно
назвать искрой небесной!.. О господи помилуй, господи помилуй, господи
помилуй! Не смею, сударь, отказывать вам. Пожалуйте! - проговорил он и повел
Калиновича в контору.
- Какой ваша матушка имеет прекрасный почерк! - сказал он, осматривая
внимательно конверт и посылку.
- Это один родственник надписывал, - отвечал Калинович, торопливо беря
то и другое и раскланиваясь.
- Книжечками не забудьте меня за мою послугу! - говорил ему вслед
почтмейстер.
Калинович что-то пробормотал ему в ответ и, сойдя проворно с лестницы,
начал читать письмо на ходу, но, не кончив еще первой страницы, судорожно
его смял и положил в карман.
Возвратившись домой, он прямо прошел в свой кабинет и сел в каком-то
изнеможении. Жалко было видеть его в эти минуты: обычно спокойное и
несколько холодное лицо его исказилось выражением полного отчаяния,
пульсовые жилы на висках напряглись - точно вся кровь прилила к голове.
Видимо, что это был для моего героя один из тех жизненных щелчков, которые
сразу рушат и ломают у молодости дорогие надежды, отнимают силу воли, силу к
деятельности, веру в самого себя и делают потом человека тряпкою, дрянью,
который видит впереди только необходимость жить, а зачем и для чего, сам
того не знает. В продолжение всего этого дня Калинович не пошел к Годневым,
хотя и приходил было оттуда кучер звать его пить чай. Весь вечер и большую
часть дня он ходил взад и вперед по комнате и пил беспрестанно воду, а
поутру, придя в училище, так посмотрел на стоявшего в прихожей сторожа, что
у того колени задрожали и руки вытянулись по швам.
У Румянцева, как нарочно, произошел в этот день большой беспорядок в
классе. Известный уже нам Калашников, сидевший в третьем классе третий год,
вдруг изобрел прозвать преподавателя словесности красноглазым зайцем и
предложил классу потравить его: "А коли кто, говорит, не хочет, так
сказывайся, я тому сейчас ребра переломаю", и все
почтмейстер, идя в залу, куда за ним следовал, почти насильно врываясь,
Калинович.
- Не могу, сударь, не могу! - повторял почтмейстер. - Вы вот сами
отказали мне в книжках, аки бы не приняли еще библиотеки, и я не могу: закон
не обязывает меня производить сегодня выдачу.
Калинович извинялся и уверял, что он сейчас же пойдет в училище и
пришлет каких только угодно ему книг.
- Дорога, сударь, милостыня в минуту скудости, - возражал почтмейстер,
- вы меня, больного человека, в минуту душевной и телесной скорби не утешили
единственным моим развлечением.
Калинович продолжал извиняться и просить с совершенно несвойственным
ему тоном унижения, так что старик уставил на него пристальный взгляд и
несколько минут как бы пытал его глазами.
- Что же вас так интересует это письмо? - заговорил он. - Завтра вы
будете иметь его в руках ваших. К чему такое домогательство?
- Это письмо, - отвечал Калинович, - от матери моей; она больна и
извещает, может быть, о своих последних минутах... Вы сами отец и сами
можете судить, как тяжело умирать, когда единственный сын не хочет закрыть
глаз. Я, вероятно, сейчас же должен буду ехать.
Последние слова смягчили почтмейстера.
- Если так, то, конечно... в наше время, когда восстает сын на отца,
брат на брата, дщери на матерей, проявление в вас сыновней преданности можно
назвать искрой небесной!.. О господи помилуй, господи помилуй, господи
помилуй! Не смею, сударь, отказывать вам. Пожалуйте! - проговорил он и повел
Калиновича в контору.
- Какой ваша матушка имеет прекрасный почерк! - сказал он, осматривая
внимательно конверт и посылку.
- Это один родственник надписывал, - отвечал Калинович, торопливо беря
то и другое и раскланиваясь.
- Книжечками не забудьте меня за мою послугу! - говорил ему вслед
почтмейстер.
Калинович что-то пробормотал ему в ответ и, сойдя проворно с лестницы,
начал читать письмо на ходу, но, не кончив еще первой страницы, судорожно
его смял и положил в карман.
Возвратившись домой, он прямо прошел в свой кабинет и сел в каком-то
изнеможении. Жалко было видеть его в эти минуты: обычно спокойное и
несколько холодное лицо его исказилось выражением полного отчаяния,
пульсовые жилы на висках напряглись - точно вся кровь прилила к голове.
Видимо, что это был для моего героя один из тех жизненных щелчков, которые
сразу рушат и ломают у молодости дорогие надежды, отнимают силу воли, силу к
деятельности, веру в самого себя и делают потом человека тряпкою, дрянью,
который видит впереди только необходимость жить, а зачем и для чего, сам
того не знает. В продолжение всего этого дня Калинович не пошел к Годневым,
хотя и приходил было оттуда кучер звать его пить чай. Весь вечер и большую
часть дня он ходил взад и вперед по комнате и пил беспрестанно воду, а
поутру, придя в училище, так посмотрел на стоявшего в прихожей сторожа, что
у того колени задрожали и руки вытянулись по швам.
У Румянцева, как нарочно, произошел в этот день большой беспорядок в
классе. Известный уже нам Калашников, сидевший в третьем классе третий год,
вдруг изобрел прозвать преподавателя словесности красноглазым зайцем и
предложил классу потравить его: "А коли кто, говорит, не хочет, так
сказывайся, я тому сейчас ребра переломаю", и все