набеги, с целью получить приличное угощение; но, к удивлению
ее, Калинович не только не угощал ее, но даже не сажал и очень холодно
спрашивал: "Что вам угодно?"
- Подлинно, матери мои, человека не узнаешь, пока пуд соли не съешь, -
говорила она, - то ли уж мне на первых порах не нравился мой постоялец, а
вышел прескупой-скупой мужчина. Кусочка, матери мои, не уволит дома съесть,
белого хлебца к чайку не купит. Все пустым брандыхлыстом брюхо наливает, а
коли дома теперь сидит - как собака голодный, так без ужина и ляжет. Только
и кормится, что у Годневых; ну а те, тоже знаем, из чего прикармливают.
Девка-то, говорят, на стену лезет - так ей за этого жениха желается, и дай
бог ей, конечно: кто того из женщин не желает?
Все эти слухи глубоко поразили сердце все еще влюбленного
Медиокритского. Ровно трои сутки молодой столоначальник пил с горя в
трактире с приятелем своим, писцом казначейства Звездкиным, который был при
нем чем-то вроде наперсника: поверенный во всех его сердечных тайнах, он
обыкновенно курил на его счет табак и жуировал в трактирах, когда у
Медиокритского случались деньги. Разговор между приятелями был, как видно,
на этот раз задушевный. Медиокритский держал в руках гитару. Потрынькивая на
ней в раздумье, он час от часу становился мрачней и начинал уж, как
говорится, "погасать".
- Саша!.. Друг!.. Сыграй что-нибудь, отведи мою душу! - начал Звездкин,
тоже сильно выпивший.
Медиокритский вместо ответа взял в прищипку на гитаре аккорд и запел
песню собственного сочинения:
Знаешь девушку иль нет,
Черноглазу, черноброву?
Ах, где, где, где?
Во Дворянской слободе.
Как та девушка живет,
С кем любовь свою ведет?
Ах, где, где, где?
Во Дворянской слободе.
Ходит к ней, знать, молодец,
Не боярин, не купец.
Ах, где, где, где?
Во Дворянской слободе.
- А прочее сами понимайте и на ус мотайте! - заключил он и, взъерошив
себе еще больше волосы, спросил две пары пива.
- Слушай, Саша! Я тебя люблю и все знаю и понимаю, - продолжал
Звездкин.
- Погоди, постой! - начал Медиокритский, ударив себя в грудь. - Когда
так, правду говорить, она и со мной амурничала.
- Знаю, - подтвердил Звездкин.
- Постой! - перебил Медиокритский, подняв руку кверху. - Голова моя
отчаянная, в переделках я бывал!.. Погоди! Я ее оконфужу!.. Перед публикой
оконфужу! - И затем что-то шепнул приятелю на ухо.
- Важно, Саша! Слушай! Ты меня тоже знаешь, валяй, брат!.. Коли я тебе
это говорю, ну, и баста! - подтвердил Звездкин.
- И баста! - подтвердил Медиокритский совершенно уж потухающим голосом.
VII
Невдолге после описанных мною сцен Калиновичу принесли с почты
объявление о страховом письме и о посылке на его имя. Всегда спокойный и
ровный во всех своих поступках, он пришел на этот раз в сильное волнение:
тотчас же пошел скорыми шагами на почту и начал что есть силы звонить в
колокольчик. Почтмейстер отворил, по обыкновению, двери сам; но, увидев
молодого смотрителя, очень сухо спросил своим мрачным голосом:
- Что вам угодно?
Калинович стал просить выдать ему письмо.
- Нет, сударь, не м
ее, Калинович не только не угощал ее, но даже не сажал и очень холодно
спрашивал: "Что вам угодно?"
- Подлинно, матери мои, человека не узнаешь, пока пуд соли не съешь, -
говорила она, - то ли уж мне на первых порах не нравился мой постоялец, а
вышел прескупой-скупой мужчина. Кусочка, матери мои, не уволит дома съесть,
белого хлебца к чайку не купит. Все пустым брандыхлыстом брюхо наливает, а
коли дома теперь сидит - как собака голодный, так без ужина и ляжет. Только
и кормится, что у Годневых; ну а те, тоже знаем, из чего прикармливают.
Девка-то, говорят, на стену лезет - так ей за этого жениха желается, и дай
бог ей, конечно: кто того из женщин не желает?
Все эти слухи глубоко поразили сердце все еще влюбленного
Медиокритского. Ровно трои сутки молодой столоначальник пил с горя в
трактире с приятелем своим, писцом казначейства Звездкиным, который был при
нем чем-то вроде наперсника: поверенный во всех его сердечных тайнах, он
обыкновенно курил на его счет табак и жуировал в трактирах, когда у
Медиокритского случались деньги. Разговор между приятелями был, как видно,
на этот раз задушевный. Медиокритский держал в руках гитару. Потрынькивая на
ней в раздумье, он час от часу становился мрачней и начинал уж, как
говорится, "погасать".
- Саша!.. Друг!.. Сыграй что-нибудь, отведи мою душу! - начал Звездкин,
тоже сильно выпивший.
Медиокритский вместо ответа взял в прищипку на гитаре аккорд и запел
песню собственного сочинения:
Знаешь девушку иль нет,
Черноглазу, черноброву?
Ах, где, где, где?
Во Дворянской слободе.
Как та девушка живет,
С кем любовь свою ведет?
Ах, где, где, где?
Во Дворянской слободе.
Ходит к ней, знать, молодец,
Не боярин, не купец.
Ах, где, где, где?
Во Дворянской слободе.
- А прочее сами понимайте и на ус мотайте! - заключил он и, взъерошив
себе еще больше волосы, спросил две пары пива.
- Слушай, Саша! Я тебя люблю и все знаю и понимаю, - продолжал
Звездкин.
- Погоди, постой! - начал Медиокритский, ударив себя в грудь. - Когда
так, правду говорить, она и со мной амурничала.
- Знаю, - подтвердил Звездкин.
- Постой! - перебил Медиокритский, подняв руку кверху. - Голова моя
отчаянная, в переделках я бывал!.. Погоди! Я ее оконфужу!.. Перед публикой
оконфужу! - И затем что-то шепнул приятелю на ухо.
- Важно, Саша! Слушай! Ты меня тоже знаешь, валяй, брат!.. Коли я тебе
это говорю, ну, и баста! - подтвердил Звездкин.
- И баста! - подтвердил Медиокритский совершенно уж потухающим голосом.
VII
Невдолге после описанных мною сцен Калиновичу принесли с почты
объявление о страховом письме и о посылке на его имя. Всегда спокойный и
ровный во всех своих поступках, он пришел на этот раз в сильное волнение:
тотчас же пошел скорыми шагами на почту и начал что есть силы звонить в
колокольчик. Почтмейстер отворил, по обыкновению, двери сам; но, увидев
молодого смотрителя, очень сухо спросил своим мрачным голосом:
- Что вам угодно?
Калинович стал просить выдать ему письмо.
- Нет, сударь, не м