тся ее муж, она опять побежала
к смотрителю, просила, кланялась ему в ноги.
- Батюшка, - молила она, - не пусти по миру! Мало ли что у мужа с женой
бывает - не все в согласии живут. У нас с ним эти побоища нередко бывали -
все сходило... Помилуй, отец мой!
Пришел и хозяин дома с этой же просьбой.
- Я, сударь, говорит, не ищу; вот те царица небесная, не ищу; тем, что
он человек добрый и дал только тебе за извет, а ничего не ищу.
На все эти просьбы Калинович отвечал:
- Я ничего теперь больше не могу сделать с своей стороны, - и не стал
больше слушать.
Экзархатова бросилась после этого к Петру Михайлычу и рассказала ему
все, как было.
- Дура вы, сударыня, хоть и дама! Кутить да мутить только умеете! -
отвечал он ей.
- Батюшка, Петр Михайлыч, если бы я это знала! Принимаючи от нас
просьбу, хоть бы вспыхнул: тихо да ласково выслушал, а сам кровь хочет пить
- аспид этакой!
- То-то и есть, а меня так потатчиком называли, - проговорил Петр
Михайлыч и пошел к Калиновичу.
- Яков Васильич, отец и командир! - говорил он, входя. - Что это вы
затеяли с Экзархатовым? Плюньте, бросьте! Он уж, ручаюсь вам, больше никогда
не будет... С ним это, может быть, через десять лет случается... - солгал
старик в заключение.
- Я ничего не могу теперь сделать, - отвечал Калинович и объяснил, что
он донес уже директору.
- Ах, боже мой! Боже мой! - говорил Петр Михайлыч. - Какой вы молодой
народ вспыльчивый! Не разобрав дела, бабы слушать - нехорошо... нехорошо...
- повторил он с досадою и ушел домой, где целый вечер сочинял к директору
письмо, в котором, как прежний начальник, испрашивал милосердия Экзархатову
и клялся, что тот уж никогда не сделает в другой раз подобного проступка.
Ходатайство его было по возможности успешно: Экзархатову сделали
строгий выговор и перевели в другой город. Когда тот пришел прощаться,
старик, кажется, приготовлялся было сделать ему строгое внушение, но, увидев
печальную фигуру своего любимца, вместо всякого наставления спросил, есть ли
у него деньги на дорогу. Экзархатов покраснел и ничего не отвечал. Петр
Михайлыч потихоньку и очень проворно сунул ему в руку десять рублей
серебром. Экзархатов вместо ответа хотел было поймать у него руку и
поцеловать, но Годнев остерегся. Из первого же города бедняк прислал письмо,
которое все было испещрено пятнами от слез. Читая его, Петр Михайлыч
расчувствовался и сам прослезился. Когда Настенька спросила его, что такое с
ним, он отвечал:
- В гроб с собой возьму это письмо! Царь небесный простит мне за него
хоть один из моих грехов.
Вскоре пришел Калинович и, заметив, что Петр Михайлыч в волнении, тоже
спросил, что такое случилось. Настенька рассказала.
- В гроб, сударь, возьму с собой это письмо! - повторил и ему Петр
Михайлыч.
Калинович в ответ на это только переглянулся с Настенькой, и оба слегка
улыбнулись.
Вообще между стариком и молодыми людьми стали постоянно возникать споры
по поводу всевозможных житейских случаев: исключали ли из службы
какого-нибудь маленького чиновника, Петр Михайлыч обыкновенно говорил:
"Жаль, право, жаль!", а Калиновичу, напротив, доставляло это даже какое-то
удовольствие.
- С ним не то бы еще надобно было сделать, - замечал он.
- Эх, Яков Васильич! - возражал Петр Михайлыч. - Семьянин, сударь! Чем
тепе
к смотрителю, просила, кланялась ему в ноги.
- Батюшка, - молила она, - не пусти по миру! Мало ли что у мужа с женой
бывает - не все в согласии живут. У нас с ним эти побоища нередко бывали -
все сходило... Помилуй, отец мой!
Пришел и хозяин дома с этой же просьбой.
- Я, сударь, говорит, не ищу; вот те царица небесная, не ищу; тем, что
он человек добрый и дал только тебе за извет, а ничего не ищу.
На все эти просьбы Калинович отвечал:
- Я ничего теперь больше не могу сделать с своей стороны, - и не стал
больше слушать.
Экзархатова бросилась после этого к Петру Михайлычу и рассказала ему
все, как было.
- Дура вы, сударыня, хоть и дама! Кутить да мутить только умеете! -
отвечал он ей.
- Батюшка, Петр Михайлыч, если бы я это знала! Принимаючи от нас
просьбу, хоть бы вспыхнул: тихо да ласково выслушал, а сам кровь хочет пить
- аспид этакой!
- То-то и есть, а меня так потатчиком называли, - проговорил Петр
Михайлыч и пошел к Калиновичу.
- Яков Васильич, отец и командир! - говорил он, входя. - Что это вы
затеяли с Экзархатовым? Плюньте, бросьте! Он уж, ручаюсь вам, больше никогда
не будет... С ним это, может быть, через десять лет случается... - солгал
старик в заключение.
- Я ничего не могу теперь сделать, - отвечал Калинович и объяснил, что
он донес уже директору.
- Ах, боже мой! Боже мой! - говорил Петр Михайлыч. - Какой вы молодой
народ вспыльчивый! Не разобрав дела, бабы слушать - нехорошо... нехорошо...
- повторил он с досадою и ушел домой, где целый вечер сочинял к директору
письмо, в котором, как прежний начальник, испрашивал милосердия Экзархатову
и клялся, что тот уж никогда не сделает в другой раз подобного проступка.
Ходатайство его было по возможности успешно: Экзархатову сделали
строгий выговор и перевели в другой город. Когда тот пришел прощаться,
старик, кажется, приготовлялся было сделать ему строгое внушение, но, увидев
печальную фигуру своего любимца, вместо всякого наставления спросил, есть ли
у него деньги на дорогу. Экзархатов покраснел и ничего не отвечал. Петр
Михайлыч потихоньку и очень проворно сунул ему в руку десять рублей
серебром. Экзархатов вместо ответа хотел было поймать у него руку и
поцеловать, но Годнев остерегся. Из первого же города бедняк прислал письмо,
которое все было испещрено пятнами от слез. Читая его, Петр Михайлыч
расчувствовался и сам прослезился. Когда Настенька спросила его, что такое с
ним, он отвечал:
- В гроб с собой возьму это письмо! Царь небесный простит мне за него
хоть один из моих грехов.
Вскоре пришел Калинович и, заметив, что Петр Михайлыч в волнении, тоже
спросил, что такое случилось. Настенька рассказала.
- В гроб, сударь, возьму с собой это письмо! - повторил и ему Петр
Михайлыч.
Калинович в ответ на это только переглянулся с Настенькой, и оба слегка
улыбнулись.
Вообще между стариком и молодыми людьми стали постоянно возникать споры
по поводу всевозможных житейских случаев: исключали ли из службы
какого-нибудь маленького чиновника, Петр Михайлыч обыкновенно говорил:
"Жаль, право, жаль!", а Калиновичу, напротив, доставляло это даже какое-то
удовольствие.
- С ним не то бы еще надобно было сделать, - замечал он.
- Эх, Яков Васильич! - возражал Петр Михайлыч. - Семьянин, сударь! Чем
тепе