он был большой охотник и считал себя в
этом отношении большим знатоком.
- Где же вы изволили побывать?.. Кого видели? С кем познакомились? -
начал Петр Михайлыч.
- Я был не у многих, но... и о том сожалею! - отвечал Калинович.
- Это как? - спросил Петр Михайлыч с удивлением.
Настенька посмотрела на молодого человека довольно пристально; капитан
тоже взглянул на него.
- Во-первых, городничий ваш, - продолжал Калинович, - меня совсем не
пустил к себе и велел ужо вечером прийти в полицию.
- Ха, ха, ха! - засмеялся Петр Михайлыч добродушнейшим смехом. - Этакой
смешной ветеран! Он что-нибудь не понял. Что делать?.. Сим-то вот занят
больше службой; да и бедность к тому: в нашем городке, не как в других
местах, городничий не зажиреет: почти сидит на одном жалованье, да откупщик
разве поможет какой-нибудь сотней - другой.
При этих словах на лице Калиновича выразилась презрительная улыбка.
- А семейство тоже большое, - продолжал Петр Михайлыч, ничего этого не
заметивший. - Вон двое мальчишек ко мне в училище бегают, так и смотреть
жалко: ощипано, оборвано, и на дворянских-то детей не похожи. Супруга, по
несчастию, родивши последнего ребенка, не побереглась, видно, и там молоко,
что ли, в голову кинулось - теперь не в полном рассудке: говорят, не
умывается, не чешется и только, как привидение, ходит по дому и на всех
ворчит... ужасно жалкое положение! - заключил Петр Михайлыч печальным
голосом.
Но молодой смотритель выслушал все это совершенно равнодушно.
- У этого городничего очень хорошенькая дочка, слывет здесь красавицей,
- полунасмешливо заметила ему Настенька.
Калинович опять ничего не отвечал и только взглянул на нее.
- Что ж?.. Действительно хорошенькая! - подхватил Петр Михайлыч. - У
кого же еще изволили быть? - прибавил он, обращаясь к Калиновичу.
- Еще я был у почтмейстера, - это чудак какой-то!
- Именно чудак, - подтвердил Петр Михайлыч, - не глупый бы старик,
богомольный, а все преставления света боится... Я часто с ним прежде
споривал: грех, говорю, искушать судьбы божий, надобно жить честно и
праведно, а тут буди его святая воля...
- Он ужасный скупец, - заметила Настенька.
- Почем ты, душа моя, знаешь? - возразил Петр Михайлыч. - А если и
действительно скупец, так, по-моему, делает больше всех зла себе, живя в
постоянных лишениях.
- Да как же, папенька, только себе делает зло, когда деньги в рост
отдает? Ростовщик! А история его с сыном? - перебила Настенька.
- Что ж история его с сыном?.. Кто может отца с детьми судить? Никто,
кроме бога! - произнес Петр Михайлыч, и лицо его приняло несколько строгое и
недовольное выражение.
Настенька переменила разговор.
- У генеральши вы были? - отнеслась она к Калиновичу.
- Был-с, - отвечал он.
- Это здешний большой свет!
- Кажется.
- А дочь ее видели?
- Не знаю, видел какую-то девицу или даму кривобокую или кривошейку -
не разберешь.
- Совершенно без боку - ужасно! - подтвердила Настенька, - и
вообразите, у них бывают балы, на которых и я имела счастье быть один раз; и
она с этакой наружностью и в бальном платье - невозможно видеть равнодушно.
- Господа! Молодые люди! - воскликнул Петр Михайлыч. - Не смейтесь над
телесными недостатками; это все равно, что смеяться над больными - грех!
- Мы и не сме
этом отношении большим знатоком.
- Где же вы изволили побывать?.. Кого видели? С кем познакомились? -
начал Петр Михайлыч.
- Я был не у многих, но... и о том сожалею! - отвечал Калинович.
- Это как? - спросил Петр Михайлыч с удивлением.
Настенька посмотрела на молодого человека довольно пристально; капитан
тоже взглянул на него.
- Во-первых, городничий ваш, - продолжал Калинович, - меня совсем не
пустил к себе и велел ужо вечером прийти в полицию.
- Ха, ха, ха! - засмеялся Петр Михайлыч добродушнейшим смехом. - Этакой
смешной ветеран! Он что-нибудь не понял. Что делать?.. Сим-то вот занят
больше службой; да и бедность к тому: в нашем городке, не как в других
местах, городничий не зажиреет: почти сидит на одном жалованье, да откупщик
разве поможет какой-нибудь сотней - другой.
При этих словах на лице Калиновича выразилась презрительная улыбка.
- А семейство тоже большое, - продолжал Петр Михайлыч, ничего этого не
заметивший. - Вон двое мальчишек ко мне в училище бегают, так и смотреть
жалко: ощипано, оборвано, и на дворянских-то детей не похожи. Супруга, по
несчастию, родивши последнего ребенка, не побереглась, видно, и там молоко,
что ли, в голову кинулось - теперь не в полном рассудке: говорят, не
умывается, не чешется и только, как привидение, ходит по дому и на всех
ворчит... ужасно жалкое положение! - заключил Петр Михайлыч печальным
голосом.
Но молодой смотритель выслушал все это совершенно равнодушно.
- У этого городничего очень хорошенькая дочка, слывет здесь красавицей,
- полунасмешливо заметила ему Настенька.
Калинович опять ничего не отвечал и только взглянул на нее.
- Что ж?.. Действительно хорошенькая! - подхватил Петр Михайлыч. - У
кого же еще изволили быть? - прибавил он, обращаясь к Калиновичу.
- Еще я был у почтмейстера, - это чудак какой-то!
- Именно чудак, - подтвердил Петр Михайлыч, - не глупый бы старик,
богомольный, а все преставления света боится... Я часто с ним прежде
споривал: грех, говорю, искушать судьбы божий, надобно жить честно и
праведно, а тут буди его святая воля...
- Он ужасный скупец, - заметила Настенька.
- Почем ты, душа моя, знаешь? - возразил Петр Михайлыч. - А если и
действительно скупец, так, по-моему, делает больше всех зла себе, живя в
постоянных лишениях.
- Да как же, папенька, только себе делает зло, когда деньги в рост
отдает? Ростовщик! А история его с сыном? - перебила Настенька.
- Что ж история его с сыном?.. Кто может отца с детьми судить? Никто,
кроме бога! - произнес Петр Михайлыч, и лицо его приняло несколько строгое и
недовольное выражение.
Настенька переменила разговор.
- У генеральши вы были? - отнеслась она к Калиновичу.
- Был-с, - отвечал он.
- Это здешний большой свет!
- Кажется.
- А дочь ее видели?
- Не знаю, видел какую-то девицу или даму кривобокую или кривошейку -
не разберешь.
- Совершенно без боку - ужасно! - подтвердила Настенька, - и
вообразите, у них бывают балы, на которых и я имела счастье быть один раз; и
она с этакой наружностью и в бальном платье - невозможно видеть равнодушно.
- Господа! Молодые люди! - воскликнул Петр Михайлыч. - Не смейтесь над
телесными недостатками; это все равно, что смеяться над больными - грех!
- Мы и не сме