инович.
- Нет, это не мое личное мнение, - возразила спокойным голосом
генеральша, - покойный муж мой был в столицах всей Европы и всегда говорил,
- ты, я думаю, Полина, помнишь, - что лучше Петербурга он не видал.
- А вы сами жили в Петербурге? - отнеслась Полина к Калиновичу.
- Я даже не бывал там, - отвечал тот.
Мать и дочь усмехнулись.
- Как же вы его знаете, когда не бывали? Я этого не понимаю, - заметила
Полина.
- И я тоже, - подтвердила мать.
Калинович ничего на это не возражал.
Генеральша и дочь постоянно высказывали большую симпатию к Петербургу и
нелюбовь к Москве. Все тут дело заключалось в том, что им действительно
ужасно нравились в Петербурге модные магазины, торцовая мостовая, прекрасные
тротуары и газовое освещение, чего, как известно, нет в Москве; но, кроме
того, живя в ней две зимы, генеральша с известною целью давала несколько
балов, ездила почти каждый раз с дочерью в Собрание, причем рядила ее до
невозможности; но ни туалет, ни таланты мамзель Полины не произвели
ожидаемого впечатления: к ней даже никто не присватался.
В остальную часть визита мать и дочь заговорили между собой о какой-то
кузине, от которой следовало получить письмо, но письма не было. Калинович
никаким образом не мог пристать к этому семейному разговору и уехал.
- Кто это такой? - сказала генеральша.
- Смотритель, мамаша! - отвечала Полина.
- Какая дерзость: вдруг является, знакомится... Очень мне нужно!
- Он недурно произносит по-французски, - заметила дочь.
- Кто ж нынче не говорит по-французски? По этому нельзя судить, кто он
и что он за человек. Он бы должен был попросить кого-нибудь представить
себя; по крайней мере я знала бы, кто его рекомендует. А все наши люди!..
Когда я их приучу к порядку! - проговорила генеральша и дернула за сонетку.
Вошел худощавый дворецкий.
- Кто сегодня дежурный? - спросила госпожа.
- Семен, ваше превосходительство, - отвечал тот.
- Позови ко мне Семена.
Семен явился.
- Ты, Семенушка, всегда в своем дежурстве наделаешь глупостей. Если ты
так несообразителен, то старайся больше думать. Принимаешь всех, кто только
явится. Сегодня пустил бог знает какого-то господина, совершенно
незнакомого.
- Вашему превосходительству... - заговорил было лакей.
- Пожалуйста, не оправдывайся. У меня очень много твоих вин записано, и
ты принудишь меня принять против тебя решительные меры. Ступай и будь умней!
При словах "решительные меры" лакей весь вспыхнул.
Генеральша при всех своих личных объяснениях с людьми говорила всегда
тихо и ласково; но когда произносила фразу: решительные меры, то редко не
приводила их в исполнение.
V
Палагея Евграфовна что-то более обыкновенного хлопотала для приема
нового гостя и, кажется, была намерена показать свое хозяйство во всем его
блеске. Она вынула лучшее столовое белье, вымытое, конечно, белее снега и
выкатанное так, хоть сейчас вези на выставку; вынула, наконец, граненый
хрусталь, принесенный еще в приданое покойною женою Петра Михайлыча, но
хрусталь еще очень хороший, который употребляется только раза два в год: в
именины Петра Михайлыча и Настенькины, который во все остальное время
экономка хранила в своей собственной комнате, в особом шкапу, и пальцем
никому не позволила
- Нет, это не мое личное мнение, - возразила спокойным голосом
генеральша, - покойный муж мой был в столицах всей Европы и всегда говорил,
- ты, я думаю, Полина, помнишь, - что лучше Петербурга он не видал.
- А вы сами жили в Петербурге? - отнеслась Полина к Калиновичу.
- Я даже не бывал там, - отвечал тот.
Мать и дочь усмехнулись.
- Как же вы его знаете, когда не бывали? Я этого не понимаю, - заметила
Полина.
- И я тоже, - подтвердила мать.
Калинович ничего на это не возражал.
Генеральша и дочь постоянно высказывали большую симпатию к Петербургу и
нелюбовь к Москве. Все тут дело заключалось в том, что им действительно
ужасно нравились в Петербурге модные магазины, торцовая мостовая, прекрасные
тротуары и газовое освещение, чего, как известно, нет в Москве; но, кроме
того, живя в ней две зимы, генеральша с известною целью давала несколько
балов, ездила почти каждый раз с дочерью в Собрание, причем рядила ее до
невозможности; но ни туалет, ни таланты мамзель Полины не произвели
ожидаемого впечатления: к ней даже никто не присватался.
В остальную часть визита мать и дочь заговорили между собой о какой-то
кузине, от которой следовало получить письмо, но письма не было. Калинович
никаким образом не мог пристать к этому семейному разговору и уехал.
- Кто это такой? - сказала генеральша.
- Смотритель, мамаша! - отвечала Полина.
- Какая дерзость: вдруг является, знакомится... Очень мне нужно!
- Он недурно произносит по-французски, - заметила дочь.
- Кто ж нынче не говорит по-французски? По этому нельзя судить, кто он
и что он за человек. Он бы должен был попросить кого-нибудь представить
себя; по крайней мере я знала бы, кто его рекомендует. А все наши люди!..
Когда я их приучу к порядку! - проговорила генеральша и дернула за сонетку.
Вошел худощавый дворецкий.
- Кто сегодня дежурный? - спросила госпожа.
- Семен, ваше превосходительство, - отвечал тот.
- Позови ко мне Семена.
Семен явился.
- Ты, Семенушка, всегда в своем дежурстве наделаешь глупостей. Если ты
так несообразителен, то старайся больше думать. Принимаешь всех, кто только
явится. Сегодня пустил бог знает какого-то господина, совершенно
незнакомого.
- Вашему превосходительству... - заговорил было лакей.
- Пожалуйста, не оправдывайся. У меня очень много твоих вин записано, и
ты принудишь меня принять против тебя решительные меры. Ступай и будь умней!
При словах "решительные меры" лакей весь вспыхнул.
Генеральша при всех своих личных объяснениях с людьми говорила всегда
тихо и ласково; но когда произносила фразу: решительные меры, то редко не
приводила их в исполнение.
V
Палагея Евграфовна что-то более обыкновенного хлопотала для приема
нового гостя и, кажется, была намерена показать свое хозяйство во всем его
блеске. Она вынула лучшее столовое белье, вымытое, конечно, белее снега и
выкатанное так, хоть сейчас вези на выставку; вынула, наконец, граненый
хрусталь, принесенный еще в приданое покойною женою Петра Михайлыча, но
хрусталь еще очень хороший, который употребляется только раза два в год: в
именины Петра Михайлыча и Настенькины, который во все остальное время
экономка хранила в своей собственной комнате, в особом шкапу, и пальцем
никому не позволила