р Михайлыч начал колебаться.
- Я моего мнения за авторитет и не выдаю, - начал он, - и даже очень
хорошо понимаю, что нынче пишут к чувствам, к жизни нашей ближе, поучают
больше в форме сатирической повести - это в своем роде хорошо.
- Даже, полагаю, очень хорошо: гораздо честнее отстаивать слабых, чем
хвалить сильных, - сказал Калинович.
- Именно так! - подтвердила Настенька с сияющим в глазах удовольствием.
- Да коли с этой целью, так конечно: кто с этим будет спорить? -
согласился и Петр Михайлыч, окончательно разбитый со всех сторон.
- Нынче есть великие писатели, - начала Настенька, - эти трое: Пушкин,
Лермонтов, Гоголь, о которых Белинский так много теперь пишет в
"Отечественных записках".
- А вы и критику читаете? - спросил ее Калинович.
- Да, - отвечала она с некоторою гордостью.
- Горячая и умная голова этот господин критик Белинский! - заметил Петр
Михайлыч.
- Вы согласны с его взглядом? - спросила Настенька.
- Почти, - отвечал Калинович, - но дело в том, что Пушкина нет уж в
живых, - продолжал он с расстановкой, - хотя, судя по силе его таланта и по
тому направлению, которое принял он в последних своих произведениях, он бы
должен был сделать многое.
- Многое бы, сударь, он сделал! Вдохновенный был поэт!.. Сам Державин
наименовал его своим преемником! - подхватил Петр Михайлыч каким-то
торжественным тоном.
- Вот как Гоголь... - стал было он продолжать, но вдруг и
приостановился.
- Что ж Гоголь?.. - возразила ему дочь.
- Гоголя, по-моему, чересчур уж захвалили, - отвечал старик решительно.
- Конечно, кто у него может это отнять: превеселый писатель! Все это у него
выходит живо, точно видишь перед собой, все это от души смешно и в то же
время правдоподобно; но...
Калинович слегка усмехнулся этому простодушному определению Гоголя.
- Гоголь громадный талант, - начал он, - но покуда с приличною ему
силою является только как сатирик, а потому раскрывает одну сторону русской
жизни, и раскроет ли ее вполне, как обещает в "Мертвых душах", и проведет ли
славянскую деву и доблестного мужа - это еще сомнительно.
- Неужели вам Лермонтов не нравится? - спросила Настенька.
- Лермонтов тоже умер, - отвечал Калинович, - но если б был и жив, я не
знаю, что бы было. В том, что он написал, видно только, что он, безусловно,
подражал Пушкину, проводил байронизм несколько на военный лад и, наконец,
целиком заимствовал у Шиллера в одухотворениях стихий.
- Нет, неправда; Лермонтов для меня чудо как хорош! - сказала
Настенька.
- Да, - продолжал Калинович, подумав, - он был очень умный человек и с
неподдельно страстной натурой, но только в известной колее. В том, что он
писал, он был очень силен, зато уж дальше этого ничего не видел.
Настенька отрицательно покачала головой; она была с этим решительно не
согласна.
- Кроме этих трех писателей, мне и другие очень нравятся, - проговорила
она после минутного молчания.
- Кто же именно? - спросил Калинович.
- Например, Загоскин{50}, Лажечников{50}, которого "Ледяной дом" я раз
пять прочитала, граф Соллогуб{50}: его "Аптекарша" и "Большой свет" мне
ужасно нравятся; теперь Кукольник{50}, Вельтман{50}, Даль{50},
Основьяненко{50}.
При этом перечне лицо Петра Михайлыча сияло удовольствием, оттого что
дочь обнаруживала такое з
- Я моего мнения за авторитет и не выдаю, - начал он, - и даже очень
хорошо понимаю, что нынче пишут к чувствам, к жизни нашей ближе, поучают
больше в форме сатирической повести - это в своем роде хорошо.
- Даже, полагаю, очень хорошо: гораздо честнее отстаивать слабых, чем
хвалить сильных, - сказал Калинович.
- Именно так! - подтвердила Настенька с сияющим в глазах удовольствием.
- Да коли с этой целью, так конечно: кто с этим будет спорить? -
согласился и Петр Михайлыч, окончательно разбитый со всех сторон.
- Нынче есть великие писатели, - начала Настенька, - эти трое: Пушкин,
Лермонтов, Гоголь, о которых Белинский так много теперь пишет в
"Отечественных записках".
- А вы и критику читаете? - спросил ее Калинович.
- Да, - отвечала она с некоторою гордостью.
- Горячая и умная голова этот господин критик Белинский! - заметил Петр
Михайлыч.
- Вы согласны с его взглядом? - спросила Настенька.
- Почти, - отвечал Калинович, - но дело в том, что Пушкина нет уж в
живых, - продолжал он с расстановкой, - хотя, судя по силе его таланта и по
тому направлению, которое принял он в последних своих произведениях, он бы
должен был сделать многое.
- Многое бы, сударь, он сделал! Вдохновенный был поэт!.. Сам Державин
наименовал его своим преемником! - подхватил Петр Михайлыч каким-то
торжественным тоном.
- Вот как Гоголь... - стал было он продолжать, но вдруг и
приостановился.
- Что ж Гоголь?.. - возразила ему дочь.
- Гоголя, по-моему, чересчур уж захвалили, - отвечал старик решительно.
- Конечно, кто у него может это отнять: превеселый писатель! Все это у него
выходит живо, точно видишь перед собой, все это от души смешно и в то же
время правдоподобно; но...
Калинович слегка усмехнулся этому простодушному определению Гоголя.
- Гоголь громадный талант, - начал он, - но покуда с приличною ему
силою является только как сатирик, а потому раскрывает одну сторону русской
жизни, и раскроет ли ее вполне, как обещает в "Мертвых душах", и проведет ли
славянскую деву и доблестного мужа - это еще сомнительно.
- Неужели вам Лермонтов не нравится? - спросила Настенька.
- Лермонтов тоже умер, - отвечал Калинович, - но если б был и жив, я не
знаю, что бы было. В том, что он написал, видно только, что он, безусловно,
подражал Пушкину, проводил байронизм несколько на военный лад и, наконец,
целиком заимствовал у Шиллера в одухотворениях стихий.
- Нет, неправда; Лермонтов для меня чудо как хорош! - сказала
Настенька.
- Да, - продолжал Калинович, подумав, - он был очень умный человек и с
неподдельно страстной натурой, но только в известной колее. В том, что он
писал, он был очень силен, зато уж дальше этого ничего не видел.
Настенька отрицательно покачала головой; она была с этим решительно не
согласна.
- Кроме этих трех писателей, мне и другие очень нравятся, - проговорила
она после минутного молчания.
- Кто же именно? - спросил Калинович.
- Например, Загоскин{50}, Лажечников{50}, которого "Ледяной дом" я раз
пять прочитала, граф Соллогуб{50}: его "Аптекарша" и "Большой свет" мне
ужасно нравятся; теперь Кукольник{50}, Вельтман{50}, Даль{50},
Основьяненко{50}.
При этом перечне лицо Петра Михайлыча сияло удовольствием, оттого что
дочь обнаруживала такое з