белокаменную, в университет бы сходил...
Пустят, я думаю, старого студента хоть на стены посмотреть. Многие товарищи
мои теперь известные литераторы, ученые; в студентах я с ними дружен бывал,
оспаривал иногда; ну, а теперь, конечно, они далеко ушли, а я все еще пока
отставной штатный смотритель; но, так полагаю, что если б я пришел к ним,
они бы не пренебрегли мною.
Калинович слушал Петра Михайлыча полувнимательно, но зато очень
пристально взглядывал на Настеньку, которая сидела с выражением скуки и
досады в лице. Петр Михайлыч по крайней мере в миллионный раз рассказывал
при ней о Мерзлякове и о своем желании побывать в Москве. Стараясь, впрочем,
скрыть это, она то начинала смотреть в окно, то опускала черные глаза на
развернутые перед ней "Отечественные записки" и, надобно сказать, в эти
минуты была прехорошенькая.
- Вы что-то такое читаете? - отнесся к ней Калинович.
- Нет, так, покуда перелистываю, - отвечала она.
- А вы любите читать?
- Очень; это единственное для меня развлечение. Нынче я еще меньше
читаю, а прежде решительно до обморока зачитывалась.
- Что ж вы находите читать? Это довольно трудно при нашей литературе.
- Больше журналы... - отвечала Настенька.
- Последние годы, - вмешался Петр Михайлыч, - только журналы и
читаем... Разнообразно они стали нынче издаваться... хорошо; все тут есть: и
для приятного чтения, и полезные сведения, история политическая и
натуральная, критика... хорошо-с.
Калинович слегка улыбнулся.
- Вы несколько пристрастны к нашим журналам, - сказал он, - они и сами,
я думаю, не предполагают в себе тех достоинств, которые вы в них открыли.
- Не знаю-с, - отвечал Петр Михайлыч, - я говорю, как понимаю. Вот как
перебранка мне их не нравится, так не нравится! Помилуйте, что это такое?
Вместо того чтоб рассуждать о каком-нибудь вопросе, они ставят друг другу
шпильки и стараются, как борцы какие-нибудь, подшибить друг друга под ногу.
- В дельном и честном журнале, если б только он существовал, - начал
Калинович, - непременно должно существовать сильное и энергическое
противодействие прочим нашим журналам, которые или не имеют никакого
направления, или имеют, но фальшивое.
- Так, так! - подтверждал Петр Михайлыч, видимо, не понявший, что
именно говорил Калинович. - И вообще, - продолжал он с глубокомысленным
выражением в лице, - не знаю, как вы, Яков Васильич, понимаете, а я сужу
так, что нынче вообще упадает литература.
Калинович ничего не отвечал, а только вопросительно посмотрел на
старика.
- Прежде, - продолжал Петр Михайлыч, - для поэзии брали предметы как-то
возвышеннее: Державин, например, писал оду "Бог", воспевал императрицу,
героев, их подвиги, а нынче дались эти женские глазки да ножки... Помилуйте,
что это такое?
Легкий оттенок насмешки пробежал по лицу Калиновича.
- За нынешней литературой останется большая заслуга: прежде риторически
лгали, а нынче без риторики начинают понемногу говорить правду, - проговорил
он и мельком взглянул на Настеньку, которая ответила ему одобрительной
улыбкой.
- Я этих од решительно читать не могу, - начала она. - Или вот папенька
восхищается этим Озеровым. Вообразите себе: Ксения, русская княжна, которых
держали взаперти, едет в лагерь к Донскому - как это правдоподобно!
Калинович только усмехнулся. Пет
Пустят, я думаю, старого студента хоть на стены посмотреть. Многие товарищи
мои теперь известные литераторы, ученые; в студентах я с ними дружен бывал,
оспаривал иногда; ну, а теперь, конечно, они далеко ушли, а я все еще пока
отставной штатный смотритель; но, так полагаю, что если б я пришел к ним,
они бы не пренебрегли мною.
Калинович слушал Петра Михайлыча полувнимательно, но зато очень
пристально взглядывал на Настеньку, которая сидела с выражением скуки и
досады в лице. Петр Михайлыч по крайней мере в миллионный раз рассказывал
при ней о Мерзлякове и о своем желании побывать в Москве. Стараясь, впрочем,
скрыть это, она то начинала смотреть в окно, то опускала черные глаза на
развернутые перед ней "Отечественные записки" и, надобно сказать, в эти
минуты была прехорошенькая.
- Вы что-то такое читаете? - отнесся к ней Калинович.
- Нет, так, покуда перелистываю, - отвечала она.
- А вы любите читать?
- Очень; это единственное для меня развлечение. Нынче я еще меньше
читаю, а прежде решительно до обморока зачитывалась.
- Что ж вы находите читать? Это довольно трудно при нашей литературе.
- Больше журналы... - отвечала Настенька.
- Последние годы, - вмешался Петр Михайлыч, - только журналы и
читаем... Разнообразно они стали нынче издаваться... хорошо; все тут есть: и
для приятного чтения, и полезные сведения, история политическая и
натуральная, критика... хорошо-с.
Калинович слегка улыбнулся.
- Вы несколько пристрастны к нашим журналам, - сказал он, - они и сами,
я думаю, не предполагают в себе тех достоинств, которые вы в них открыли.
- Не знаю-с, - отвечал Петр Михайлыч, - я говорю, как понимаю. Вот как
перебранка мне их не нравится, так не нравится! Помилуйте, что это такое?
Вместо того чтоб рассуждать о каком-нибудь вопросе, они ставят друг другу
шпильки и стараются, как борцы какие-нибудь, подшибить друг друга под ногу.
- В дельном и честном журнале, если б только он существовал, - начал
Калинович, - непременно должно существовать сильное и энергическое
противодействие прочим нашим журналам, которые или не имеют никакого
направления, или имеют, но фальшивое.
- Так, так! - подтверждал Петр Михайлыч, видимо, не понявший, что
именно говорил Калинович. - И вообще, - продолжал он с глубокомысленным
выражением в лице, - не знаю, как вы, Яков Васильич, понимаете, а я сужу
так, что нынче вообще упадает литература.
Калинович ничего не отвечал, а только вопросительно посмотрел на
старика.
- Прежде, - продолжал Петр Михайлыч, - для поэзии брали предметы как-то
возвышеннее: Державин, например, писал оду "Бог", воспевал императрицу,
героев, их подвиги, а нынче дались эти женские глазки да ножки... Помилуйте,
что это такое?
Легкий оттенок насмешки пробежал по лицу Калиновича.
- За нынешней литературой останется большая заслуга: прежде риторически
лгали, а нынче без риторики начинают понемногу говорить правду, - проговорил
он и мельком взглянул на Настеньку, которая ответила ему одобрительной
улыбкой.
- Я этих од решительно читать не могу, - начала она. - Или вот папенька
восхищается этим Озеровым. Вообразите себе: Ксения, русская княжна, которых
держали взаперти, едет в лагерь к Донскому - как это правдоподобно!
Калинович только усмехнулся. Пет