до него дотронуться. Обед тоже, по-видимому,
приготовлялся не совсем заурядный. Приготовленные большая вилка и лопаточка
из кленового дерева заставляли сильно подозревать, что вряд ли не готовилась
разварная стерлядь. Настеньке Палагея Евграфовна страшно надоела, приступая
к ней целое утро, чтоб она надела вместо своего вседневного холстинкового
платья черное шелковое; и как та ни сердилась, экономка поставила на своем.
Во всем этом старая девица имела довольно отдаленную цель: Петр Михайлыч,
когда вышло его увольнение, проговорил с ней: "Вот на мое место определен
молодой смотритель; бог даст, приедет да на Настеньке и женится".
- Ох, как бы это хорошо! Как бы это было хорошо! - отвечала экономка.
Она питала сильное желание выдать Настеньку поскорей замуж, и тем более
за смотрителя, потому что, судя по Петру Михайлычу, она твердо была
убеждена, что если уж смотритель, так непременно должен быть хороший
человек.
В два часа капитан состоял налицо и сидел, как водится, молча в
гостиной; Настенька перелистывала "Отечественные записки"; Петр Михайлыч
ходил взад и вперед по зале, посматривая с удовольствием на парадно убранный
стол и взглядывая по временам в окно.
- Что ж, папенька, ваш смотритель не едет? Скучно его ждать! - сказала
Настенька.
- Погоди, душенька подъедет! Засиделся, верно, где-нибудь, - отвечал
Петр Михайлыч. - Едет! - проговорил он, наконец.
Настенька, по невольному любопытству, взглянула в окно; капитан тоже
привстал и посмотрел. Терка, желая на остатках потешить своего начальника,
нахлестал лошадь, которая, не привыкнув бегать рысью, заскакала уродливым
галопом; дрожки забренчали, засвистели, и все это так расходилось, что
возница едва справил и попал в ворота. Калинович, все еще под влиянием
неприятного впечатления, которое вынес из дома генеральши, принявшей его,
как видели, свысока, вошел нахмуренный.
- Милости просим, милости просим, Яков Васильич, - говорил Петр
Михайлыч, встречая гостя и вводя его в гостиную.
- Это вот-с мой родной брат, капитан армии в отставке, а это дочь моя
Анастасия, - прибавил он.
Капитан расшаркался... Настенька слегка привстала; Калинович отдал им
вежливый, но холодный поклон.
- Не угодно ли вам водочки выпить? - продолжал Петр Михайлыч, указывая
на закуску. - Это вот запеканка, это домашний настой; а тут вот грибки да
рыжички; а это вот архангельские селедки, небольшие, но, рекомендую,
превкусные.
- Позвольте мне лучше покурить, - проговорил Калинович.
- Сделайте милость! Господин капитан, ваша очередь угощать. Сам я мало
курю; а вот у меня великий любитель и мастер по табачной части господин
капитан!
Капитан начал было выдувать свою коротенькую трубку.
- Благодарю вас: у меня есть с собой, - возразил Калинович, вынимая
папироску из портсигара.
Капитан отложил трубку, но присек огня к труту собственного
производства и, подав его на кремне гостю, начал с большим вниманием
осматривать портсигар.
- Хорошая вещь; вероятно, кожаная, - проговорил он.
- Her, papier macha, - отвечал Калинович.
Капитан совершенно не понял этого слова, однако не показал того.
- А! Вероятно, английского изобретения! - произнес он глубокомысленно.
- Не знаю, право.
- Английская, - решил капитан.
До всех табачных принадлежностей
приготовлялся не совсем заурядный. Приготовленные большая вилка и лопаточка
из кленового дерева заставляли сильно подозревать, что вряд ли не готовилась
разварная стерлядь. Настеньке Палагея Евграфовна страшно надоела, приступая
к ней целое утро, чтоб она надела вместо своего вседневного холстинкового
платья черное шелковое; и как та ни сердилась, экономка поставила на своем.
Во всем этом старая девица имела довольно отдаленную цель: Петр Михайлыч,
когда вышло его увольнение, проговорил с ней: "Вот на мое место определен
молодой смотритель; бог даст, приедет да на Настеньке и женится".
- Ох, как бы это хорошо! Как бы это было хорошо! - отвечала экономка.
Она питала сильное желание выдать Настеньку поскорей замуж, и тем более
за смотрителя, потому что, судя по Петру Михайлычу, она твердо была
убеждена, что если уж смотритель, так непременно должен быть хороший
человек.
В два часа капитан состоял налицо и сидел, как водится, молча в
гостиной; Настенька перелистывала "Отечественные записки"; Петр Михайлыч
ходил взад и вперед по зале, посматривая с удовольствием на парадно убранный
стол и взглядывая по временам в окно.
- Что ж, папенька, ваш смотритель не едет? Скучно его ждать! - сказала
Настенька.
- Погоди, душенька подъедет! Засиделся, верно, где-нибудь, - отвечал
Петр Михайлыч. - Едет! - проговорил он, наконец.
Настенька, по невольному любопытству, взглянула в окно; капитан тоже
привстал и посмотрел. Терка, желая на остатках потешить своего начальника,
нахлестал лошадь, которая, не привыкнув бегать рысью, заскакала уродливым
галопом; дрожки забренчали, засвистели, и все это так расходилось, что
возница едва справил и попал в ворота. Калинович, все еще под влиянием
неприятного впечатления, которое вынес из дома генеральши, принявшей его,
как видели, свысока, вошел нахмуренный.
- Милости просим, милости просим, Яков Васильич, - говорил Петр
Михайлыч, встречая гостя и вводя его в гостиную.
- Это вот-с мой родной брат, капитан армии в отставке, а это дочь моя
Анастасия, - прибавил он.
Капитан расшаркался... Настенька слегка привстала; Калинович отдал им
вежливый, но холодный поклон.
- Не угодно ли вам водочки выпить? - продолжал Петр Михайлыч, указывая
на закуску. - Это вот запеканка, это домашний настой; а тут вот грибки да
рыжички; а это вот архангельские селедки, небольшие, но, рекомендую,
превкусные.
- Позвольте мне лучше покурить, - проговорил Калинович.
- Сделайте милость! Господин капитан, ваша очередь угощать. Сам я мало
курю; а вот у меня великий любитель и мастер по табачной части господин
капитан!
Капитан начал было выдувать свою коротенькую трубку.
- Благодарю вас: у меня есть с собой, - возразил Калинович, вынимая
папироску из портсигара.
Капитан отложил трубку, но присек огня к труту собственного
производства и, подав его на кремне гостю, начал с большим вниманием
осматривать портсигар.
- Хорошая вещь; вероятно, кожаная, - проговорил он.
- Her, papier macha, - отвечал Калинович.
Капитан совершенно не понял этого слова, однако не показал того.
- А! Вероятно, английского изобретения! - произнес он глубокомысленно.
- Не знаю, право.
- Английская, - решил капитан.
До всех табачных принадлежностей