емся, - возразил с усмешкою Калинович, - а напротив, она
произвела на меня такое тяжелое и грустное впечатление, от которого я до сих
пор не могу освободиться.
- Кушать готово! - перебил Петр Михайлыч, увидев, что на стол уже
поставлена миска. - А вы и перед обедом водочки не выпьете? - отнесся он к
Калиновичу.
- Нет, благодарю, - отвечал тот.
- Как угодно-с! А мы с капитаном выпьем. Ваше высокоблагородие,
адмиральский час давно пробил - не прикажете ли?.. Приимите! - говорил
старик, наливая свою серебряную рюмку и подавая ее капитану; но только что
тот хотел взять, он не дал ему и сам выпил. Капитан улыбнулся... Петр
Михайлыч каждодневно делал с ним эту штуку.
- Ну, а уж теперь не обману, - продолжал он, наливая другую рюмку.
- Знаю-с, - отвечал капитан и залпом выпил свою порцию.
Все вышли в залу, где Петр Михайлыч отрекомендовал новому знакомому
Палагею Евграфовну. Калинович слегка поклонился ей; экономка сделала ему
жеманный книксен.
- Нас, кажется, сегодня хотят угостить потрохами, - говорил Петр
Михайлыч, садясь за стол и втягивая в себя запах горячего. - Любите ли вы
потроха? - отнесся он к Калиновичу.
- Да, ем, - отвечал тот с несколько насмешливой улыбкой, но,
попробовав, начал есть с большим аппетитом. - Это очень хорошо, - проговорил
он, - прекрасно приготовлено!
- Художественно-с! - подхватил Петр Михайлыч. - Палагея Евграфовна,
честь эта принадлежит вам; кланяемся и благодарим от всей честной компании!
Экономка тупилась, модничала и, по-видимому, отложила свое обыкновение
вставать из-за стола. За горячим действительно следовала стерлядь, которой
Калинович оказал достодолжное внимание. Соус из рябчиков с приготовленною к
нему подливкою он тоже похвалил; но более всего ему понравилась наливка,
которой, выпив две рюмки, попросил еще третью, говоря, что это гораздо лучше
всяких ликеров.
У Палагеи Евграфовны от удовольствия обе щеки горели ярким румянцем.
После обеда все снова возвратились в гостиную.
- Скажите-ка мне, Яков Васильич, - начал Петр Михайлыч, - что-нибудь о
Московском университете. Там, я слышал, нынче прекрасные профессора. Вы
какого изволили быть факультета?
- Юрист.
- Прекрасный факультет-с!.. Я сам воспитывался в Московском
университете, по словесному факультету, и в мое время весьма справедливо и
достойно славился Мерзляков. Человек был с светлой головой. Бывало, начнет
разбирать Державина построчно, каждое слово. "Вот такой-то, говорит, стих
хорош, а такой-то посредственный; вот бы, говорит, как следовало сказать",
да и начнет импровизировать стихами. Мы только слушаем, и если б тогда
записывать его импровизации, прелестные бы вышли стихотворения, - говорил
Петр Михайлыч. - Любопытно мне знать, - продолжал он, подумав, - вспоминают
ли еще теперь господа студенты Мерзлякова, уважают ли его, как следует.
- Очень, - отвечал Калинович, - особенно как профессора.
- Это делает честь молодому поколению: таких людей забывать не следует!
- заключил старик и вздохнул. Несколько рюмок наливки, выпитых за столом,
сделали его еще разговорчивее и настроили в какое-то приятно-грустное
расположение духа. - Вот мне теперь, на старости лет, - снова начал он как
бы сам с собою, - очень бы хотелось побывать в Москве; деньгами только никак
не могу сбиться, а посмотрел бы на
произвела на меня такое тяжелое и грустное впечатление, от которого я до сих
пор не могу освободиться.
- Кушать готово! - перебил Петр Михайлыч, увидев, что на стол уже
поставлена миска. - А вы и перед обедом водочки не выпьете? - отнесся он к
Калиновичу.
- Нет, благодарю, - отвечал тот.
- Как угодно-с! А мы с капитаном выпьем. Ваше высокоблагородие,
адмиральский час давно пробил - не прикажете ли?.. Приимите! - говорил
старик, наливая свою серебряную рюмку и подавая ее капитану; но только что
тот хотел взять, он не дал ему и сам выпил. Капитан улыбнулся... Петр
Михайлыч каждодневно делал с ним эту штуку.
- Ну, а уж теперь не обману, - продолжал он, наливая другую рюмку.
- Знаю-с, - отвечал капитан и залпом выпил свою порцию.
Все вышли в залу, где Петр Михайлыч отрекомендовал новому знакомому
Палагею Евграфовну. Калинович слегка поклонился ей; экономка сделала ему
жеманный книксен.
- Нас, кажется, сегодня хотят угостить потрохами, - говорил Петр
Михайлыч, садясь за стол и втягивая в себя запах горячего. - Любите ли вы
потроха? - отнесся он к Калиновичу.
- Да, ем, - отвечал тот с несколько насмешливой улыбкой, но,
попробовав, начал есть с большим аппетитом. - Это очень хорошо, - проговорил
он, - прекрасно приготовлено!
- Художественно-с! - подхватил Петр Михайлыч. - Палагея Евграфовна,
честь эта принадлежит вам; кланяемся и благодарим от всей честной компании!
Экономка тупилась, модничала и, по-видимому, отложила свое обыкновение
вставать из-за стола. За горячим действительно следовала стерлядь, которой
Калинович оказал достодолжное внимание. Соус из рябчиков с приготовленною к
нему подливкою он тоже похвалил; но более всего ему понравилась наливка,
которой, выпив две рюмки, попросил еще третью, говоря, что это гораздо лучше
всяких ликеров.
У Палагеи Евграфовны от удовольствия обе щеки горели ярким румянцем.
После обеда все снова возвратились в гостиную.
- Скажите-ка мне, Яков Васильич, - начал Петр Михайлыч, - что-нибудь о
Московском университете. Там, я слышал, нынче прекрасные профессора. Вы
какого изволили быть факультета?
- Юрист.
- Прекрасный факультет-с!.. Я сам воспитывался в Московском
университете, по словесному факультету, и в мое время весьма справедливо и
достойно славился Мерзляков. Человек был с светлой головой. Бывало, начнет
разбирать Державина построчно, каждое слово. "Вот такой-то, говорит, стих
хорош, а такой-то посредственный; вот бы, говорит, как следовало сказать",
да и начнет импровизировать стихами. Мы только слушаем, и если б тогда
записывать его импровизации, прелестные бы вышли стихотворения, - говорил
Петр Михайлыч. - Любопытно мне знать, - продолжал он, подумав, - вспоминают
ли еще теперь господа студенты Мерзлякова, уважают ли его, как следует.
- Очень, - отвечал Калинович, - особенно как профессора.
- Это делает честь молодому поколению: таких людей забывать не следует!
- заключил старик и вздохнул. Несколько рюмок наливки, выпитых за столом,
сделали его еще разговорчивее и настроили в какое-то приятно-грустное
расположение духа. - Вот мне теперь, на старости лет, - снова начал он как
бы сам с собою, - очень бы хотелось побывать в Москве; деньгами только никак
не могу сбиться, а посмотрел бы на