и, говорит, я не наставлю их, в слепоте ходящих, в ком же им после того
защиту иметь?" Он Петру прямо начал с того: "Несть, говорит, Петруша, власти
аще не от бога, а ты, я слышал, против барина идешь. Нехорошо, говорит,
братец!.. Но, и окроме того, если барину будет худо, так и ты не уйдешь". -
"Ах, говорит, дедушка, что ж мне теперь делать, если я в первый раз дал
такие ответы?" А я, как нарочно, тут на эти его самые слова и вхожу. "Ну уж,
я говорю, братец, ты этого не говори: мы тоже знаем, каким манером тобой
первые показания сделаны. Видели, как пучки розог проносили. Достало, чай,
припарки на две, на три". - "Точно так, говорит, ваше благородие, было это
дело!"
- О-то, мерзавцы! - воскликнул князь, пожимая плечами.
- Три раза принимались... - подтвердил Медиокритский, - ну, и,
разумеется, сробел, разболтал все!.. А что теперь ему прямо попервоначалу
объявить надо прокурору, а потом и на допросах сговорить, пояснив, что все
первые показания им сделаны из-под страха - так мы ему и внушили.
- Из страха? Да! Хорошо! - подхватил князь, одобрительно кивнув
головой.
- Хорошо-с! Да и все дело могло бы прекраснейшим манером идти. Резчик
тоже говорит, что они его стращали, а кантонисту, как целковых десять
обещать, так он и рубцы покажет, где сечен. У него, по прежним еще деяньям,
вся спина исполосована - доказательства, значит, когда хочешь, налицо... Да
как теперь вы еще объявите, что первое показание вами дано из-под страха
пытки, коей вам угрожали, несмотря на ваше дворянское и княжеское
достоинство, так они черт знает, куда улетят - черт знает! - заключил
Медиокритский с одушевлением.
- Улетят! - повторил князь.
- Непременно! Строжайшей ответственности, по закону, должны быть
подвергнуты. Но главная теперь их опора в свидетельстве: говорят, документ,
вами составленный, при прошении вашем представлен; и ежели бы даже теперь
лица, к делу прикосновенные, оказались от него изъятыми, то правительство
должно будет других отыскивать, потому что фальшивый акт существует, и вы
все-таки перед законом стоите один его совершитель.
Князь побледнел.
- Украсть его! - произнес он, закусывая усы. - Украсть во что б то ни
стало!
Медиокритский усмехнулся.
- Не украсть бы, а, как я тогда предполагал, подменить бы его
следовало, благо такой прекрасный случай выходил: этого старика почтмейстера
свидетельство той же губернии, того же уезда... точно оба документа в одну
форму отливали, и все-таки ничего нельзя сделать. Полицеймейстер, говорят,
теперь подлинного дела не только что писцам в руки не дает, а даже в полицию
совсем не сносит; все допросы напамять отбирает, по тому самому, что боится
очень, - себя тоже бережет... Где это видано, помилуйте! Начальник губернии
делает распоряжение о производстве следствия и сам присутствует на нем: ведь
это прямо, значит, направлять следователя, чтоб он действовал, как я хочу, а
тот, конечно, как подчиненный, и действует так... Как же это возможно-с?
- Да, - подтвердил князь.
- Невозможно-с, - повторил Медиокритский, - и не будь теперь подобного,
незаконного, со стороны губернатора, настояния, разве такое бы могло иметь
направление ваше дело? Разве тот же полицеймейстер не пошел бы на деньги?
Знаем тоже его не сегодня; может, своими глазами видали, сколько все
действия этого человека на ин
защиту иметь?" Он Петру прямо начал с того: "Несть, говорит, Петруша, власти
аще не от бога, а ты, я слышал, против барина идешь. Нехорошо, говорит,
братец!.. Но, и окроме того, если барину будет худо, так и ты не уйдешь". -
"Ах, говорит, дедушка, что ж мне теперь делать, если я в первый раз дал
такие ответы?" А я, как нарочно, тут на эти его самые слова и вхожу. "Ну уж,
я говорю, братец, ты этого не говори: мы тоже знаем, каким манером тобой
первые показания сделаны. Видели, как пучки розог проносили. Достало, чай,
припарки на две, на три". - "Точно так, говорит, ваше благородие, было это
дело!"
- О-то, мерзавцы! - воскликнул князь, пожимая плечами.
- Три раза принимались... - подтвердил Медиокритский, - ну, и,
разумеется, сробел, разболтал все!.. А что теперь ему прямо попервоначалу
объявить надо прокурору, а потом и на допросах сговорить, пояснив, что все
первые показания им сделаны из-под страха - так мы ему и внушили.
- Из страха? Да! Хорошо! - подхватил князь, одобрительно кивнув
головой.
- Хорошо-с! Да и все дело могло бы прекраснейшим манером идти. Резчик
тоже говорит, что они его стращали, а кантонисту, как целковых десять
обещать, так он и рубцы покажет, где сечен. У него, по прежним еще деяньям,
вся спина исполосована - доказательства, значит, когда хочешь, налицо... Да
как теперь вы еще объявите, что первое показание вами дано из-под страха
пытки, коей вам угрожали, несмотря на ваше дворянское и княжеское
достоинство, так они черт знает, куда улетят - черт знает! - заключил
Медиокритский с одушевлением.
- Улетят! - повторил князь.
- Непременно! Строжайшей ответственности, по закону, должны быть
подвергнуты. Но главная теперь их опора в свидетельстве: говорят, документ,
вами составленный, при прошении вашем представлен; и ежели бы даже теперь
лица, к делу прикосновенные, оказались от него изъятыми, то правительство
должно будет других отыскивать, потому что фальшивый акт существует, и вы
все-таки перед законом стоите один его совершитель.
Князь побледнел.
- Украсть его! - произнес он, закусывая усы. - Украсть во что б то ни
стало!
Медиокритский усмехнулся.
- Не украсть бы, а, как я тогда предполагал, подменить бы его
следовало, благо такой прекрасный случай выходил: этого старика почтмейстера
свидетельство той же губернии, того же уезда... точно оба документа в одну
форму отливали, и все-таки ничего нельзя сделать. Полицеймейстер, говорят,
теперь подлинного дела не только что писцам в руки не дает, а даже в полицию
совсем не сносит; все допросы напамять отбирает, по тому самому, что боится
очень, - себя тоже бережет... Где это видано, помилуйте! Начальник губернии
делает распоряжение о производстве следствия и сам присутствует на нем: ведь
это прямо, значит, направлять следователя, чтоб он действовал, как я хочу, а
тот, конечно, как подчиненный, и действует так... Как же это возможно-с?
- Да, - подтвердил князь.
- Невозможно-с, - повторил Медиокритский, - и не будь теперь подобного,
незаконного, со стороны губернатора, настояния, разве такое бы могло иметь
направление ваше дело? Разве тот же полицеймейстер не пошел бы на деньги?
Знаем тоже его не сегодня; может, своими глазами видали, сколько все
действия этого человека на ин