тересе основаны: за какие-нибудь тысячи две-три
он мало что ваше там незаконное свидетельство, а все бы дело вам отдал -
берите только да жгите, а мы-де начнем новое, - бывали этакие случаи, по
смертоубийствам даже, где уж точно что кровь иногда вопиет на небо; а вы,
слава богу, еще не душу человеческую загубили! И после прямо бы можно было
написать, что действительно вами было представляемо свидетельство, но на
имение существующее господина почтмейстера; а почему начальство таким
образом распорядилось и подвергло вас тюремному заключению, - вы неизвестны
и на обстоятельство это неоднократно жаловались как уголовных дел стряпчему,
так и прокурору.
Князь соображал...
- Доверенности у меня нет от этого старого черта, - не поворотишь ее
задним числом! - возразил он.
- Доверенности пускай и не будет; что вы беспокоитесь! - воскликнул
Медиокритский. - Это их вина, что они вас, без доверия от залогодателя,
допустили до торгов. Старого журнала комиссии у них нет. Я тогда, с ваших
слов, пугнул этого секретаря. Он при мне его сжег, а после, сглупа да со
страха, удавился. Нового они теперь поэтому составить не могут, а если б и
составили, так не будет его скрепы, как человека мертвого; прямо на это
обстоятельство и упереть можно будет, и накидать таких тут петель, что сам
черт их не разберет, кто кого дерет... Пределы судебной власти мы тоже
знаем. Коли ваше дело таким манером затемнить да запутать, так много-много,
что оставят вас в подозрении, да и то еще можно будет обжаловать.
Князь очень хорошо понимал, что Медиокритский говорит почти правду.
Надежда остаться только в подозрении мелькнула перед ним во всей прелести
своими радужными цветами.
- Что же делать нам, а? - больше спросил он.
Медиокритский пожал плечами.
- Делать одно, что хлопотать надо об удалении вашего сродственничка и
общего всех нас злодея! - произнес он каким-то отчаянно-решительным голосом;
потом, помолчав, продолжал с грустным умилением: - И сколько бы вам все
благодарны были за то - так и выразить того невозможно. Хотя бы теперь по
губернскому правлению послушать: только одни университетские и превозносят
его, а что прочие служащие стоном от него стонут. Исстари было там заведено,
что коли проситель пришел, прямо идет в отделение; там сделают ему
какую-нибудь справочку, он рублик либо два - все уж беспременно в стол даст;
а нынче и думать забудь: собаки посторонней в канцелярские комнаты не
пустят. Как арестанты какие-нибудь сидят запертыми! Коли кто из публики
пришел, сейчас пожалуй в присутствие; туда для него дело вынесут и все, что
надо, прочтут и объяснят. Когда бывали в каком присутственном месте такие
порядки? Ведь это значит у служащего последний кусок отнимать!
Князь почти не слушал Медиокритского и что-то сам с собою соображал.
- А хоть бы и про себя мне сказать, - продолжал между тем тот, выпивая
еще рюмку водки, - за что этот человек всю жизнь мою гонит меня и
преследует? За что? Что я у его и моей, с позволения сказать, любовницы
ворота дегтем вымазал, так она, бестия, сама была того достойна; и как он
меня тогда подвел, так по все дни живота не забудешь того.
- Да... и, наконец, теперь все преследует! - отозвался, наконец, князь.
- Да-с... а и теперь... - подхватил Медиокритский, - из старших
секретарей в какую должность попа
он мало что ваше там незаконное свидетельство, а все бы дело вам отдал -
берите только да жгите, а мы-де начнем новое, - бывали этакие случаи, по
смертоубийствам даже, где уж точно что кровь иногда вопиет на небо; а вы,
слава богу, еще не душу человеческую загубили! И после прямо бы можно было
написать, что действительно вами было представляемо свидетельство, но на
имение существующее господина почтмейстера; а почему начальство таким
образом распорядилось и подвергло вас тюремному заключению, - вы неизвестны
и на обстоятельство это неоднократно жаловались как уголовных дел стряпчему,
так и прокурору.
Князь соображал...
- Доверенности у меня нет от этого старого черта, - не поворотишь ее
задним числом! - возразил он.
- Доверенности пускай и не будет; что вы беспокоитесь! - воскликнул
Медиокритский. - Это их вина, что они вас, без доверия от залогодателя,
допустили до торгов. Старого журнала комиссии у них нет. Я тогда, с ваших
слов, пугнул этого секретаря. Он при мне его сжег, а после, сглупа да со
страха, удавился. Нового они теперь поэтому составить не могут, а если б и
составили, так не будет его скрепы, как человека мертвого; прямо на это
обстоятельство и упереть можно будет, и накидать таких тут петель, что сам
черт их не разберет, кто кого дерет... Пределы судебной власти мы тоже
знаем. Коли ваше дело таким манером затемнить да запутать, так много-много,
что оставят вас в подозрении, да и то еще можно будет обжаловать.
Князь очень хорошо понимал, что Медиокритский говорит почти правду.
Надежда остаться только в подозрении мелькнула перед ним во всей прелести
своими радужными цветами.
- Что же делать нам, а? - больше спросил он.
Медиокритский пожал плечами.
- Делать одно, что хлопотать надо об удалении вашего сродственничка и
общего всех нас злодея! - произнес он каким-то отчаянно-решительным голосом;
потом, помолчав, продолжал с грустным умилением: - И сколько бы вам все
благодарны были за то - так и выразить того невозможно. Хотя бы теперь по
губернскому правлению послушать: только одни университетские и превозносят
его, а что прочие служащие стоном от него стонут. Исстари было там заведено,
что коли проситель пришел, прямо идет в отделение; там сделают ему
какую-нибудь справочку, он рублик либо два - все уж беспременно в стол даст;
а нынче и думать забудь: собаки посторонней в канцелярские комнаты не
пустят. Как арестанты какие-нибудь сидят запертыми! Коли кто из публики
пришел, сейчас пожалуй в присутствие; туда для него дело вынесут и все, что
надо, прочтут и объяснят. Когда бывали в каком присутственном месте такие
порядки? Ведь это значит у служащего последний кусок отнимать!
Князь почти не слушал Медиокритского и что-то сам с собою соображал.
- А хоть бы и про себя мне сказать, - продолжал между тем тот, выпивая
еще рюмку водки, - за что этот человек всю жизнь мою гонит меня и
преследует? За что? Что я у его и моей, с позволения сказать, любовницы
ворота дегтем вымазал, так она, бестия, сама была того достойна; и как он
меня тогда подвел, так по все дни живота не забудешь того.
- Да... и, наконец, теперь все преследует! - отозвался, наконец, князь.
- Да-с... а и теперь... - подхватил Медиокритский, - из старших
секретарей в какую должность попа