л! Хороший писец губернского правления на
это место не пойдет, но он и в том поэхидствовал и позавидовал, что я с
детьми своими, может быть, одной с арестантами пищей питался - и того меня
лишил теперь! Пьяного мужика, коли хозяин прогоняет от себя, так тому от
правительства запрещено марать у него паспорт, чтоб он мог найти кусок хлеба
в другом месте, а чиновнику и этой льготы не дано! Куда я теперь сунусь!
Помилуйте! Всякий начальник, взглянув на аттестат, прямо скажет: "Были вы,
милостивый государь, секретарем губернского правления, понизили вас сначала
в тюремные смотрители, а тут и совсем выгнали: как я вас могу принять!" Ведь
он, эхидная душа, поступаючи так со мной, понимал это, и что ж мне после
того осталось делать? Полевой работы я не снесу по силам моим, к мастерствам
не приучен, в извозчики идти - званье не позволяет, значит, и осталось одно:
взять нож да идти на дорогу.
На последних словах Медиокритский даже прослезился и отер глаза
бумажным носовым платком.
- Все это вздор и со временем поправится, но тут такого рода
обстоятельство открывается... - начал князь каким-то протяжным тоном, -
господин этот выведен в люди и держится теперь решительно по милости своей
жены...
- Это слыхали-с, - подтвердил Медиокритский.
- Да, - продолжал князь, - жена же эта, как вам известно, мне
родственница и в то же время, как женщина очень добрая и благородная, она
понимает, конечно, все безобразие поступков мужа и сегодня именно писала ко
мне, что на днях же нарочно едет в Петербург, чтобы там действовать и
хлопотать...
Медиокритский слушал князя, склонив голову.
- А потому, - продолжал тот, - завтрашний же день извольте вы
отправиться к ней от моего имени. Вас пропустят! Вы расскажите ей
сегодняшний разговор наш и постарайтесь, сколько возможно, растолковать, что
именно мы хотим и чего первого надобно добиваться.
- Это можно будет сделать, - отвечал Медиокритский кротким голосом.
- Да, но и кроме того: так как она все-таки женщина и, при всем своем
желании, при всей возможности, не в состоянии сама будет вести всего дела и
соображать, тем больше, что на многие, может быть, обстоятельства придется
указать доносом, подать какую-нибудь докладную записку...
- Действительно-с, - подтвердил Медиокритский тем же кротким тоном.
- По всему этому необходимо, чтобы при ней был руководитель, и вот,
если вы хотите, я рекомендую ей, чтобы она вас взяла с собой в Петербург как
человека мне преданного и хорошо знающего самое дело.
Лицо Медиокритского просияло удовольствием, но он счел, однако, за
нужное скрыть это.
- Вам ведь теперь здесь делать нечего, - заключил князь.
- Конечно, что нечего-с! - подтвердил Медиокритский. - Только,
откровенно говоря, ваше сиятельство, - прибавил он после короткого молчания
и с какой-то кислой улыбкой, - сколько ни несчастно теперь мое положение, но
в это дело мне даром влопываться невозможно.
- Кой черт даром! Кто это вам говорит? Просите там, сколько вам
надобно! - проговорил князь.
Лицо Медиокритского умилилось.
- Мне надобно, ваше сиятельство, не больше других. Вон тоже отсюда не
то, что по уголовным делам, а по гражданским искам чиновники езжали в
Петербург, так у всех почти, как калач купить, была одна цена: полторы
тысячи в год на содержание да потом
это место не пойдет, но он и в том поэхидствовал и позавидовал, что я с
детьми своими, может быть, одной с арестантами пищей питался - и того меня
лишил теперь! Пьяного мужика, коли хозяин прогоняет от себя, так тому от
правительства запрещено марать у него паспорт, чтоб он мог найти кусок хлеба
в другом месте, а чиновнику и этой льготы не дано! Куда я теперь сунусь!
Помилуйте! Всякий начальник, взглянув на аттестат, прямо скажет: "Были вы,
милостивый государь, секретарем губернского правления, понизили вас сначала
в тюремные смотрители, а тут и совсем выгнали: как я вас могу принять!" Ведь
он, эхидная душа, поступаючи так со мной, понимал это, и что ж мне после
того осталось делать? Полевой работы я не снесу по силам моим, к мастерствам
не приучен, в извозчики идти - званье не позволяет, значит, и осталось одно:
взять нож да идти на дорогу.
На последних словах Медиокритский даже прослезился и отер глаза
бумажным носовым платком.
- Все это вздор и со временем поправится, но тут такого рода
обстоятельство открывается... - начал князь каким-то протяжным тоном, -
господин этот выведен в люди и держится теперь решительно по милости своей
жены...
- Это слыхали-с, - подтвердил Медиокритский.
- Да, - продолжал князь, - жена же эта, как вам известно, мне
родственница и в то же время, как женщина очень добрая и благородная, она
понимает, конечно, все безобразие поступков мужа и сегодня именно писала ко
мне, что на днях же нарочно едет в Петербург, чтобы там действовать и
хлопотать...
Медиокритский слушал князя, склонив голову.
- А потому, - продолжал тот, - завтрашний же день извольте вы
отправиться к ней от моего имени. Вас пропустят! Вы расскажите ей
сегодняшний разговор наш и постарайтесь, сколько возможно, растолковать, что
именно мы хотим и чего первого надобно добиваться.
- Это можно будет сделать, - отвечал Медиокритский кротким голосом.
- Да, но и кроме того: так как она все-таки женщина и, при всем своем
желании, при всей возможности, не в состоянии сама будет вести всего дела и
соображать, тем больше, что на многие, может быть, обстоятельства придется
указать доносом, подать какую-нибудь докладную записку...
- Действительно-с, - подтвердил Медиокритский тем же кротким тоном.
- По всему этому необходимо, чтобы при ней был руководитель, и вот,
если вы хотите, я рекомендую ей, чтобы она вас взяла с собой в Петербург как
человека мне преданного и хорошо знающего самое дело.
Лицо Медиокритского просияло удовольствием, но он счел, однако, за
нужное скрыть это.
- Вам ведь теперь здесь делать нечего, - заключил князь.
- Конечно, что нечего-с! - подтвердил Медиокритский. - Только,
откровенно говоря, ваше сиятельство, - прибавил он после короткого молчания
и с какой-то кислой улыбкой, - сколько ни несчастно теперь мое положение, но
в это дело мне даром влопываться невозможно.
- Кой черт даром! Кто это вам говорит? Просите там, сколько вам
надобно! - проговорил князь.
Лицо Медиокритского умилилось.
- Мне надобно, ваше сиятельство, не больше других. Вон тоже отсюда не
то, что по уголовным делам, а по гражданским искам чиновники езжали в
Петербург, так у всех почти, как калач купить, была одна цена: полторы
тысячи в год на содержание да потом