упленный, из которого он рюмочку
- другую уже выпил; князь ходил взад и вперед. Видимо, что между ними
происходил очень серьезный разговор.
- А что, скажите, пожалуйста, что говорит этот мерзавец кантонист?
- О кантонисте вы, ваше сиятельство, не беспокойтесь, - отвечал
Медиокритский убедительным тоном. - Он третий раз уж в остроге сидит, два
раза сквозь строй был прогнан; человек ломаный, не наболтает на себя
лишнего! Я все дело, от первой строки до последней, читал. Прямо говорит: "Я
и писать, говорит, не умею, не то что под чужие руки, да и своей
собственной". К показаниям даже рукоприкладства не делает... бестия малый -
одно слово! Теперь они его больше на том допытывают, что он за человек. Ну,
а ему тоже сказать свое звание, значит третий раз сквозь зеленую улицу
пройти - не хочется уж этого. Наименовал себя не помнящим родства, да и
стоит на том, хоть ты режь! "Пускай, говорит, в арестантскую роту сажают,
все без телесного наказания". А что про вас ему разболтать? Помилуйте! Какой
резон? Тут уж прямо выходит, крестись да на кобылу укладывайся - знает это,
понимает!
- Ну, а резчик? - спросил князь, продолжая ходить взад и вперед.
- Резчик тоже умно показывает. Хорошо старичок говорит! - отвечал
Медиокритский с каким-то умилением. - Печати, говорит, действительно, для
князя я вырезывал, но гербовые, для его фамилии - только. Так как, говорит,
по нашему ремеслу мы подписками даже обязаны, чтоб казенные печати
изготовлять по требованию только присутственных мест, каким же образом
теперь и на каком основании мог сделать это для частного человека?
- Умно, - повторил князь.
- Умно-с! - повторил и Медиокритский.
- Один только Петрушка мой, выходит, и наболтал... это черт знает,
какая скотина! - воскликнул князь.
- И Петр ваш ничего, решительно ничего! - подхватил Медиокритский. -
Во-первых, показания крепостных людей приемлются на господ только по первым
трем пунктам; а второе, он и сговаривает.
- Сговаривает?
- Сговаривает. Вот этта ему как-то на днях с кантонистом очная ставка
была, - тот его разбил на всех пунктах. "Ты, говорит, говоришь, что видел
меня у барина: в каком же я тогда был платье?" - "В таком-то". - "Хорошо,
говорит, где у меня такое платье? Не угодно ли господам следователям
осмотреть мои вещи?" А платья уж, конечно, нет такого: по три раза, может, в
неделю свой туалет пропивает и новый заводит. "Ты говоришь, что в барской
усадьбе меня видел: кто же меня еще из других людей видел? Я не иголка, а
целый человек; кто меня еще видел?" - "Кто тебя видел еще, того не знаю". -
"То-то, братец, говорит, ты, видно, больше говоришь, чем знаешь. Попомни-ка
хорошенько, дурак этакой, меня ли еще видел?" - "А может, говорит, и не
вас"... Словом, путает.
- Путает! - подтвердил князь.
- Да еще то ли он им наплетет - погодите вы немного! - продолжал
Медиокритский таинственным тоном. - Не знаю, как при новом смотрителе будет,
а у меня он сидел с дедушкой Самойлом... старичок из раскольников, может,
изволили видать: белая этакая борода. Тот на это преловкий человек, ни один
арестант теперь из острога к допросу не уедет без его наставления, и старик
сведущий... законник... лет семь теперь его по острогам таскают... И он это
делает не то, чтоб ради корысти какой, а собственно для спасения души своей.
"Есл
- другую уже выпил; князь ходил взад и вперед. Видимо, что между ними
происходил очень серьезный разговор.
- А что, скажите, пожалуйста, что говорит этот мерзавец кантонист?
- О кантонисте вы, ваше сиятельство, не беспокойтесь, - отвечал
Медиокритский убедительным тоном. - Он третий раз уж в остроге сидит, два
раза сквозь строй был прогнан; человек ломаный, не наболтает на себя
лишнего! Я все дело, от первой строки до последней, читал. Прямо говорит: "Я
и писать, говорит, не умею, не то что под чужие руки, да и своей
собственной". К показаниям даже рукоприкладства не делает... бестия малый -
одно слово! Теперь они его больше на том допытывают, что он за человек. Ну,
а ему тоже сказать свое звание, значит третий раз сквозь зеленую улицу
пройти - не хочется уж этого. Наименовал себя не помнящим родства, да и
стоит на том, хоть ты режь! "Пускай, говорит, в арестантскую роту сажают,
все без телесного наказания". А что про вас ему разболтать? Помилуйте! Какой
резон? Тут уж прямо выходит, крестись да на кобылу укладывайся - знает это,
понимает!
- Ну, а резчик? - спросил князь, продолжая ходить взад и вперед.
- Резчик тоже умно показывает. Хорошо старичок говорит! - отвечал
Медиокритский с каким-то умилением. - Печати, говорит, действительно, для
князя я вырезывал, но гербовые, для его фамилии - только. Так как, говорит,
по нашему ремеслу мы подписками даже обязаны, чтоб казенные печати
изготовлять по требованию только присутственных мест, каким же образом
теперь и на каком основании мог сделать это для частного человека?
- Умно, - повторил князь.
- Умно-с! - повторил и Медиокритский.
- Один только Петрушка мой, выходит, и наболтал... это черт знает,
какая скотина! - воскликнул князь.
- И Петр ваш ничего, решительно ничего! - подхватил Медиокритский. -
Во-первых, показания крепостных людей приемлются на господ только по первым
трем пунктам; а второе, он и сговаривает.
- Сговаривает?
- Сговаривает. Вот этта ему как-то на днях с кантонистом очная ставка
была, - тот его разбил на всех пунктах. "Ты, говорит, говоришь, что видел
меня у барина: в каком же я тогда был платье?" - "В таком-то". - "Хорошо,
говорит, где у меня такое платье? Не угодно ли господам следователям
осмотреть мои вещи?" А платья уж, конечно, нет такого: по три раза, может, в
неделю свой туалет пропивает и новый заводит. "Ты говоришь, что в барской
усадьбе меня видел: кто же меня еще из других людей видел? Я не иголка, а
целый человек; кто меня еще видел?" - "Кто тебя видел еще, того не знаю". -
"То-то, братец, говорит, ты, видно, больше говоришь, чем знаешь. Попомни-ка
хорошенько, дурак этакой, меня ли еще видел?" - "А может, говорит, и не
вас"... Словом, путает.
- Путает! - подтвердил князь.
- Да еще то ли он им наплетет - погодите вы немного! - продолжал
Медиокритский таинственным тоном. - Не знаю, как при новом смотрителе будет,
а у меня он сидел с дедушкой Самойлом... старичок из раскольников, может,
изволили видать: белая этакая борода. Тот на это преловкий человек, ни один
арестант теперь из острога к допросу не уедет без его наставления, и старик
сведущий... законник... лет семь теперь его по острогам таскают... И он это
делает не то, чтоб ради корысти какой, а собственно для спасения души своей.
"Есл