тебе
мстит, а главное - тут я. Он очень хорошо понимает, что во мне может снова
явиться любовь к тебе, потому что ты единственный человек, который меня
истинно любил и которого бы я должна была любить всю жизнь - он это видит и,
чтоб ударить меня в последнее больное место моего сердца, изобрел это
проклятое дело, от которого, если бог спасет тебя, - продолжала Полина с
большим одушевлением, - то я разойдусь с ним и буду жить около тебя, что бы
в свете ни говорили... Наконец, если сошлют тебя, я пойду за тобой в Сибирь.
Пускай же все видят, что жена его ушла с любовником, человеком, которого он
из мести погубил. Это, я знаю, как заденет его самолюбие и какое положит
пятно на его имя, которое он, как святыню какую, бережет, - мерзавец!
Князь видел, до какой степени Полина была ожесточена против мужа, и
очень хорошо в то же время знал, что в подобном нравственном настроении
женщина способна решиться на многое.
- Ты любишь еще меня, друг мой? - произнес он вкрадчивым голосом и,
пересев рядом с ней на кровать, взял ее за руку.
Полина вспыхнула.
- Решительно люблю! - отвечала она с какой-то гордой экзальтацией.
Князь поцеловал ее. Лицо ее совсем горело.
- Он, я знаю, не высказывает, но ревнует меня по сю пору к тебе...
Пускай же по крайней мере имеет право на то.
- Да, пускай! - повторил князь.
- Всякому терпению, наконец, бывает предел: в десять лет камень лопнет!
Я не знаю, как и чем могу отметить ему за все обиды, которые он мне наносил
и наносит, - говорила Полина.
Князь думал.
- Одно, что остается, - начал он медленным тоном, - напиши ты баронессе
письмо, расскажи ей всю твою ужасную домашнюю жизнь и объясни, что господин
этот заигрался теперь до того, что из ненависти к тебе начинает мстить твоим
родным и что я сделался первой его жертвой... Заступились бы там за меня...
Не только что человека, собаки, я думаю, не следует оставлять в
безответственной власти озлобленного и пристрастного тирана. Где ж тут
справедливость и правосудие?..
- Я готова. Но что она может сделать? - возразила Полина.
- Она может многое сделать... Она будет говорить, кричать везде,
требовать, как о деле вопиющем, а ты между прочим, так как Петербург не
любит ни о чем даром беспокоиться, прибавь в письме, что, считая себя
виновною в моем несчастии, готова половиной состояния пожертвовать для моего
спасения.
- Я готова, - согласилась Полина.
- Или наконец... - продолжал князь, хватаясь за голову и как бы
придумывая еще что-то такое, - наконец, поезжай сама в Петербург... Я
составлю тебе записку, как и через кого там действовать.
- Как же, поезжай! Он не пустит меня, конечно.
- Черт его возьми! Его и спрашивать не надо. Деньги и вещи при тебе?
- Да, - подтвердила Полина.
- Ты все это уложи, выбери день, когда его дома не будет, пошли за
наемными лошадьми и поезжай... всего какие-нибудь полчаса времени на это
надо.
Полина грустно покачала головой.
- Я боюсь его ужасно!.. Если б ты только знал, какой он страх мне
внушает... Он отнял у меня всякий характер, всякую волю... Я делаюсь
совершенным ребенком, как только еще говорить с ним начинаю... - произнесла
она голосом, полным отчаяния.
- Ты боишься, сама не знаешь чего; а мне угрожает каторга. Помилуй,
Полина! Сжальтесь же вы надо мной! Т
мстит, а главное - тут я. Он очень хорошо понимает, что во мне может снова
явиться любовь к тебе, потому что ты единственный человек, который меня
истинно любил и которого бы я должна была любить всю жизнь - он это видит и,
чтоб ударить меня в последнее больное место моего сердца, изобрел это
проклятое дело, от которого, если бог спасет тебя, - продолжала Полина с
большим одушевлением, - то я разойдусь с ним и буду жить около тебя, что бы
в свете ни говорили... Наконец, если сошлют тебя, я пойду за тобой в Сибирь.
Пускай же все видят, что жена его ушла с любовником, человеком, которого он
из мести погубил. Это, я знаю, как заденет его самолюбие и какое положит
пятно на его имя, которое он, как святыню какую, бережет, - мерзавец!
Князь видел, до какой степени Полина была ожесточена против мужа, и
очень хорошо в то же время знал, что в подобном нравственном настроении
женщина способна решиться на многое.
- Ты любишь еще меня, друг мой? - произнес он вкрадчивым голосом и,
пересев рядом с ней на кровать, взял ее за руку.
Полина вспыхнула.
- Решительно люблю! - отвечала она с какой-то гордой экзальтацией.
Князь поцеловал ее. Лицо ее совсем горело.
- Он, я знаю, не высказывает, но ревнует меня по сю пору к тебе...
Пускай же по крайней мере имеет право на то.
- Да, пускай! - повторил князь.
- Всякому терпению, наконец, бывает предел: в десять лет камень лопнет!
Я не знаю, как и чем могу отметить ему за все обиды, которые он мне наносил
и наносит, - говорила Полина.
Князь думал.
- Одно, что остается, - начал он медленным тоном, - напиши ты баронессе
письмо, расскажи ей всю твою ужасную домашнюю жизнь и объясни, что господин
этот заигрался теперь до того, что из ненависти к тебе начинает мстить твоим
родным и что я сделался первой его жертвой... Заступились бы там за меня...
Не только что человека, собаки, я думаю, не следует оставлять в
безответственной власти озлобленного и пристрастного тирана. Где ж тут
справедливость и правосудие?..
- Я готова. Но что она может сделать? - возразила Полина.
- Она может многое сделать... Она будет говорить, кричать везде,
требовать, как о деле вопиющем, а ты между прочим, так как Петербург не
любит ни о чем даром беспокоиться, прибавь в письме, что, считая себя
виновною в моем несчастии, готова половиной состояния пожертвовать для моего
спасения.
- Я готова, - согласилась Полина.
- Или наконец... - продолжал князь, хватаясь за голову и как бы
придумывая еще что-то такое, - наконец, поезжай сама в Петербург... Я
составлю тебе записку, как и через кого там действовать.
- Как же, поезжай! Он не пустит меня, конечно.
- Черт его возьми! Его и спрашивать не надо. Деньги и вещи при тебе?
- Да, - подтвердила Полина.
- Ты все это уложи, выбери день, когда его дома не будет, пошли за
наемными лошадьми и поезжай... всего какие-нибудь полчаса времени на это
надо.
Полина грустно покачала головой.
- Я боюсь его ужасно!.. Если б ты только знал, какой он страх мне
внушает... Он отнял у меня всякий характер, всякую волю... Я делаюсь
совершенным ребенком, как только еще говорить с ним начинаю... - произнесла
она голосом, полным отчаяния.
- Ты боишься, сама не знаешь чего; а мне угрожает каторга. Помилуй,
Полина! Сжальтесь же вы надо мной! Т